Дела состоят в том, чтобы взять безопасный ящик в Купеческом банке и уложить туда всякие процентные бумаги, которые я посоветовал маме перевезти из Петербурга в Москву. Вследствие отвратительного извозчика и даже почти полного отсутствия их, отвратительных мостовых и отвратительной погоды, мы еле успели сделать это и, когда вернулись на вокзал, наш носильщик заявил, что поезд подан, набит битком, но места нам заняты. Поезд шёл лишь до Рязани. По счастью, начальство догадалось назначить ещё один, до Козлова, в каковой все и устремились. Боже, что за штурм! Совсем германская граница. Затем перетаскивание вещей из того поезда в этот, отстаивание мест, пропихивание картонок через окно и прочее подобное. В конечном результате сидели мы так: четыре человека на одном диване и четыре напротив, двое на чемоданах в проходе и двое на отдельных креслах у противоположного окна. Итого двенадцать в одном отделении. Верхние полки были подняты и завалены багажом. Пассажиры на 50% офицеры, призываемые к своим частям: на Дон, Кавказ и прочее. 25% - офицерские жёны и семьи. Остальные - просто пассажиры. Не успел поезд ещё отчалить, как весь вагон заговорил о войне - и так продолжалось без перерыва до Козлова, т.е. с двенадцати часов дня до одиннадцати вечера. На улице лил дождь, в вагоне было душно и окна открыть было нельзя. Обрадовали первые телеграммы с театра военных действий: «Казаки разбили наголову германский драгунский полк». Восхитительно! Даже стройная немецкая кавалерия дрогнула, когда вихрем наскочила на них с гиканьем и с пиками наперевес лихая казацкая стая. Во всём вагоне было приподнятое настроение, все разговаривали между собой, спорили и увлекались. Но как ни так, одиннадцать часов подряд - это тяжело. И я, как дождь стихал, выходил на площадку подышать свежим воздухом.
Развеселила меня станция «Дягилево». Пахнуло Лондоном и милым балетом. В одиннадцать часов вечера - Козлов. Отсутствие носильщиков, куча вещей, густая толпа суетящихся людей и полное незнание, когда и куда будут поезда. Сверх того - проливной дождь и собачья усталость. Я действительно геройски достал носильщика и, не отпуская, держал под руку, узнал о существовании на запасном пути вагона первого класса на Ростов, по путям между паровозом и маневрирующим поездом с носильщиком и вещам добрались до него, привёл маму и заняв полукупе, заперся на все замки. Проводник получил рубль на чай, к нам ломились, что-то кричали, но мы были глухи и немы. Затем вагон начал маневрировать, нас прицепили к ростовскому поезду и мы заснули, страшно довольные, что наконец устроились прилично.
Поезд шёл по расписанию военного времени, состоял из восемнадцати вагонов и одного паровоза и тащился, как черепаха. Лишь через ночь, день и ночь приехали мы в Ростов. Публики стало меньше, ехали медленно и спокойно. Раза два паровоз отказывался брать подъём и мы стояли в поле. Новых газет не имели, так как не проезжали больших центров. Я читал Городецкого, но мне попалась книжка со стихами из «Русской мифологии и поверий», слишком специально написанная.
В одиннадцать часов утра приехали в Ростов и опять попали в кипящий котёл: огромный поезд с запасными, увозимыми на войну, то изрыгали, то поглощали тысячные толпы, кое-где провожали бабы и выли, кое-где играла гармошка и пели. Пришёл поезд из Кисловодска, нагруженный по семьдесят человек в вагоне вместо двадцати четырёх. Узнали мы, что оттуда больше разъезд, ибо среди лечившихся много офицеров и их семейств. Боже, какая сутолока, волнение, беготня, штурмы вагонов, крики и отчаяние непопадающих. У меня закружилась голова от шестичасового нахождения на ростовской станции, пока, наконец, в пять часов поезд не повёз нас дальше, и я был рад, что можно было на время забыть о войне. На улице была тёплая южная ночь.
И только на маленьких станциях с жадностью набрасывались служащие и выспрашивали у нас, нет ли новостей с войны.
- Мы тут живём в степу и ничего до нас не доходит.
Я с удовольствием рассказывал про победу казаков и про присоединение к тройственному согласию Японии. Больше этого я сам ничего не знал.
В семь часов утра мы подъезжаем к Минеральным водам.
Стали вырисовываться старые знакомые: Бештау, Змейка, Железная гора. На горизонте с удивительной ясностью снял Эльбрус. Воспоминания о Максе вступили в свои права. Я боялся, что по приезде в эти места они особенно властно заявят о себе, но война и миллионы жертв, над которыми она подняла руку, как-то примирили, заставили более философски смотреть на людскую жизнь. Вот и Минеральные воды, вот и стол, за которым мы с Максом наскоро выпили бутылку шампанского перед моим отъездом в Москву, когда я ехал играть в первый раз мой Первый Концерт. И мне стало как-то приятно и ласково, что я снова вижу те места, где два года назад я так хорошо проводил время.
