Первая тема финала прозвучала грубо - надо поставить какое-нибудь легато. Имитацию бас-кларнета не слышно. Впрочем в этой конюшне бас-кларнета никогда не слышно. Ход не сыграли. Конечно, остановились и повторили раза два. Побочная партия ничего. Разработка звучит грубо - виновато исполнение, а там, где параллельные квинты - очень хорошо. Но дальше, самый конец разработки, даёт ff очень жидкое, что очень жаль. Здесь уж виновата инструментовка. Далее, в коде, четыре валторны проглотили свою тему, а подход к соль-мажору не вышел, его надо просто подолбить. Дальше - ничего, но грандиозное повторение темы вступления не произвело никакого впечатления; тромбоны жарили стаккато, и вообще оно не звучало, хотя по всем данным должно было звучать прекрасно. Последняя страница звучала грубовато.
Вообще мне больше всего понравилась вторая часть, которая звучала почти безукоризненно.
Симфонию кончили, наступил антракт. В это время явился барон Штакельберг, необыкновенно шикарный генерал, Глазунов шепнул мне:
- Поблагодарите его, - и затем представил меня ему.
- Какой ещё юный! - воскликнул тот.
Я начал благодарить.
- Подождите, вот хотим раз послушать её, - ответил Штакельберг.
Я его не понял. В это время начавший собираться оркестр стал настраивать некоторые мои темы.
- Что это они задним числом! - улыбнулся Мясковский.
Взошёл Варлих... и вдруг я услышал ми-минорную квинту - это мою симфонию начали опять. То был неожиданный, радостный сюрприз. На этот раз всё шло глаже и вдвое лучше предыдущего: оркестр старался перед бароном, да и играл во второй раз.
Я впивался в музыку, цеплялся за соединения тем, контрапункт, голосоведение, несмотря на то, что был порядочно утомлён после первого раза. Всем этим я объясняю то, что несмотря на безостановочность исполнения, у меня абсолютно не получилось цельности впечатления, осталась лишь груда частностей и отдельных мест. Это меня долго потом смущало - я не знал , что за такую вещь я написал и всё спрашивал потом у всех - какое она производит впечатление? Впрочем, Andante я более или менее понял, мне, повторяю, оно больше всего понравилось своей полнотой, красивыми гармониями и местами прямо-таки очень увлекательной музыкой. Финал может и даже должен звучать гораздо лучше, а про первую часть я не знаю, что сказать - общего впечатления от неё нет совершенно. Тем не менее, ; Мясковскому, Захарову, всем нашим она очень понравилась. Когда через неделю мне наконец возвратили партитуру, то и самому мне она тоже очень понравилась.
По окончании симфонии Варлих меня представил оркестру.
- Вот, господа, молодой автор той симфонии, которую вы сейчас играли.
Оркестр застучал смычками, а я раскланялся, поблагодарил, как мне шепнул Глазунов, и сказал что-то вроде того, что мол, вы очень хорошо сыграли, затем поблагодарил начальствующую троицу, прослушал «Элегию» Глазунова, распрощался и ушёл. Штакельберг сказал мне:
- Ну что-ж, ничего... ничего... Только у вас инструментовка не особенно красочная, - т.е. повторил слова Варлиха и Глазунова.
Первого марта вернулся из-за границы в Петербург Зилоти. В воскресенье пойду с визитом к М.П.Корсак, она меня спросит, что мне сделал Рузский - Рузский мне ничего не сделал, она позвонит к нему по телефону и в конце концов моя симфония попадёт к Зилоти. Едва ли он захочет исполнить её в своём будущем сезоне, но тем не менее сделать это знакомство непременно надо.
Теперь ещё вот что.
Нурок устроил на выставке художника Маковского - «Салоне» - концерт молодых русских композиторов и поместил в программу три моих пьески: «Сказку», «Отчаянье» и «Наваждение». Их должен был сыграть Пышнов, но затем передали Иовановичу, пианисту, известному хорошим чтением нот и обладающему великолепным сопрановым голосом. У Каратыгина Иованович должен был мне показать, как он выучил мои вещи. Однако «Сказку» он сыграл прескверно, а «Отчаянье» с «Наваждением» совсем не сыграл. Я ему сделал все необходимые указания, довольно строго, но полушутя, а Иованович обиделся. На другой день Нурок мне прислал письмо, прося меня извиниться у пианиста. Я послал Иовановичу очаровательное, но не извинительное, письмо, а на Нурока рассердился. В результате мои вещи не пошли, я же перестал бывать у «современников».
Впрочем, Винклер, бывший на этом концерте, рассказывал, что концерт был очень неудачный и что Иованович, игравший Медема, играл его прескверно. Канкарович рассказывает, что он где-то познакомился с Каратыгиным. Каратыгин говорил ему, что я очень талантлив и даже больше того, но не обуздан музыкой и характером, и мнения о себе большого... Вот так!
