Второго мая было воскресенье. Я сидел дома, играл на рояле, готовясь к экзамену, и скучал по Ганзен.
В понедельник вечером была в Малом зале репетиция есиповского экзамена. Я отыграл уже днём и был свободен. Фрида говорила, что будет в Консерватории вечером. Когда она отправилась домой, я пошёл проводить её и на углу Вознесенского тихонько предложил повернуть не направо, к её дому, а налево, к Морской. Мы побывали в Александровском саду, дошли до набережной, но тут стал плеваться дождь, я посадил её на извозчика и отвёз домой. А сам отправился в Малый зал.
На другой день был мой рояльный экзамен. Я играл фугу Букстегуде, которую мне посоветовал играть С.И.Танеев в бытность мою в Москве, и «Скерцо а la russe» Чайковского, Op.l, №1. Органную фугу Букстегуде, которой нет почти и в продаже, я переложил для фортепиано и старательно выучил. Есипова указаний почти не дала. Я озаглавил её: «Прелюдия, фуга и постлюдия» и около фамилии её автора попросил поставить год его рождения: 1637. Над изучением Скерцо я тоже основательно подумал, и оно шло у меня хорошо, толково и, главное, очень весело. Вещами я был доволен. Хотел я играть «Mдrchen» Op.8 Метнера и в феврале и марте начал довольно удачно проводить его. Но Есиповой не понравилась вещь, а потом она возненавидела её. В конце концов даже прикрикнула на меня и потом некоторое время дулась.
Экзамен Есиповой был разделён на два дня: в первый день играли новички и трое старых девиц похуже; во второй день играли остальные. Я был поставлен в первый день пятым, но когда на репетиции я, как говорят, шикарно сыграл фугу и Скерцо, меня поставили последним в первый день, что мне доставило невероятное удовольствие. Как-никак, а это оттеняло меня среди других, и моё самолюбие было больше чем польщено.
Итак, я играл четвёртого, играл спокойно и хорошо, и выиграл 5, в чём, положим, не сомневался, а немного надеялся на 5+. В этот день играло всего восемь человек, так что экзамен был довольно куцый. Публики было много, но зал не ломился. Есипова протянула мне лапку и сказала: «Очень хорошо». Глазунов заговорил о том, кто такое был Букстегуде.
Всё было хорошо, но... были тут и «но». Во-первых, я получил 5, а Малинская и Кузнецова 5+. Это раз. Все остальные, кроме одной, получили тоже 5, хотя играют хуже меня. Это два. Затем я несколько раскис, потому что слишком долго после конца проболтался в артистической, а когда вышел, то Ганзен уже ушла домой. Наконец, кое-кого, кого бы я желал иметь среди своих слушателей, не было: Глаголевой, Рудавской, Эше, Мясковского, Винклера, Николаева. Остальное было хорошо, а Ильин сказал:
- Ваши акции очень повысились в моих глазах: я считал вас просто композитором, учащимся роялю, а оказывается, что из вас может выработаться шикарный пианист.
Что касается до второго дня, который был действительно торжеством есиповского класса, то Боровский и Гофман получили по 5 с двумя крестами (!), Берлин 5+, остальные большинство по 5. Боровский действительно чудесно играл Брамса, Паганини как великолепный законченный пианист. Ахрон и Зейлигер, получившие в прошлом году по 5+, получили теперь 5 без «Георгия» и сочувствовали себя с обрезанным хвостом.
Этот второй день экзамена я был уже свободен и сидел с Фридой Ганзен на балконе. Фрида тонкая, изящная, пикантная, очаровательная: я сидел и любовался на неё. Наискосок от нас, тут же на балконе, находился Мясковский. Когда экзамен окончился, Фрида начала малость будировать. Впрочем, к концу дороги немножко разошлась. На другой день праздник. Просил её позвонить по телефону. Теперь сижу дома и скучаю по ней. Фрида по телефону не звонит, хотя я жду.
Сегодня у Фриды должен быть рояльный экзамен, но у её Дубасова невралгия, и никаких экзаменов не будет.
Всё последнее время Фрида киснет. Нервы издёрганы до крайности и, в завершение всего, я поручусь, что она отчаянно тоскует по старшему Пиастро. Мои акции за последнее время понизились и стоят, должно быть, незначительно выше, чем стояли месяц назад. У Ильина повысились, а в Дании понизились. Чем не международная биржа?
Ревную ли я к Пиастро? - нет. Я почти уверен, что он не платит ей взаимностью или платит десятой долей того, что она посвящает ему. Я ставлю Пиастро довольно высоко и в известной степени уважаю его. У него есть ум, он сам по себе довольно интересен, талантлив и имеет имя как артист.
Когда Ганзен благоволила к ухаживаниям Кирлиана и гобоиста Петрова, я был в ярости, потому что эти два ничтожества не стоили капли внимания, я не мог сносить, чтобы на них обращалось внимание. Против Пиастро я ничего не могу сказать, он имеет право на любовь Ганзен. Сражаться бесполезно, и если я когда-либо и достигну победы, то ценою многих обидных поражений.
Впрочем, только в этом году я занял видное положение в Консерватории, в прошлом же я был мало известен и всё равно, вероятно, проиграл бы Пиастро.
