Теперь думаю об издательстве этих пьес. То есть об этом я думаю уже с осени, но теперь решил начать приводить этот план в исполнение. Надо брать за бока Оссовского и с ним постучаться в Российское издательство. На другой день после концерта я делал визиты, обедал у Танеева, гонял целый день и вечером уехал в Петербург. Кстати о Скрябине. Перед поездкой в Москву я видел его два раза, беседовал с ним, сидел вместе на репетиции, опять был очарован, но показать моё переложение не удалось. Маэстро, у которого исполнялись сразу две симфонии, метался как угорелый с репетиции на другую и выбрать свободное время не смог. Тем и кончилось: я уехал в Москву, а он - заграницу.
Итак, из Москвы я вернулся в Петербург. Здесь хоть и февраль месяц, - мороз и пыль от бесснежья, но я ужасно рад был снова встретить Питер. С Ганзен мы встретились друзьями. Гобоист получил полную отставку и держится в стороне. Кирлиан мелькает изредка. Всё это прекрасно. Теперь Ганзен простудилась, да ложится она спать всё в два часа, - последний раз была совсем не та, скучная такая и болезненная.
А что Рудавская и Березовская? Совсем потерял их с глаз. А жаль, право, они интересные девочки!
С первого марта Консерватория перешла на весеннее положение. Это выражается в том, что начались весенние экзамены в Малом зале, что придаёт Консерватории более живой, более нервный, но и более легкомысленный характер. Я был очень удивлён, рассчитав, что с Ганзен мы знакомы уже целый месяц. Я был поражён. Мне казалось, что знакомы мы неделю, ну две недели, но никак не месяц-полтора. Выходит, что я не достиг особенного успеха, хотя и немало времени посвятил Фриде. Со мной она очень мила, так же мила, как и в первый день, но познакомиться с ней как следует, - положительно, я ещё не познакомился.
Последние дни она стала со мной немного небрежничать, а я - немного зевать, словом, наступила пауза, а с ней и равнодушие ко всей Консерватории. Эту неделю я очень усердно занимался моим вторым хором, «Волной», заканчивая партитуру, чтобы представить Черепнину. В последней заметке моего дневника я упоминал о Березовской и Рудавской.
Действительно, ухаживая весь февраль за Фридой Ганзен, я совсем, т.е. буквально потерял из виду этих двух девиц. Теперь, в марте, я вспомнил о них и, отдаляясь от Фриды, сделал несколько шагов к ним. Выводы. Березовская очень красива, но бесконечно скучна. Вся её характеристика в этих словах. Рудавская - весела, мила и мала. Сохрани Бог сказать, что она пуста или бессодержательна, но чего-то... чего-то в ней нету. Какая-то гладкая она. Всё скользит, ничто не цепляется. Очень уж она молода. Семнадцать лет... А милая.
Позавчера, после долгого перерыва, я встретил её на ученическом вечере. К удивлению, Рудавская была одна и стояла на балконе. Когда я пришёл опять на балкон, она снова была одна. Я подошёл к ней. Рудавская мало-помалу разболталась. В конце концов собралась квадратная компания из нас двоих, Садовской и какого- то военного медика, и мы недурно продурили полвечера.
Весь март месяц болен мой отец. И это набрасывает тень на всё остальное. Были дни, когда доктора считали положение его безнадёжным, - тогда совсем наступал мрак. Теперь ему как-будто лучше. Следовательно, проясняется и горизонт моего настроения.
В Консерватории - ничего особенного.
Есипова была нездорова и занятия у неё несколько ослабли. У Черепнина готовятся к концерту. Кажется, я буду дирижировать «Лирическую поэму» Глазунова. Должны бы поставить ещё мои два хора, да певицы опять заняты оперой. Впрочем, есть надежда поставить хоры у графа Шереметева в будущий сезон, так что я не очень горюю, что меня снова надувают с хорами в Консерватории. Собрались у меня как-то экс-«современники», сделали честь. Медем, Нурок, Крыжановский, Николаев. Слушали Симфоньетту, Сонату, этюды - и всё похвалили. К удивлению, даже Сонату. Нурок обещал «подогреть» Оссовского для издания Сонаты.
Отдаю им визиты.
Касательно наших консерваторок, то никаких определённых течений нет. На первых местах стоят Рудавская, Паласова и Ганзен. Я их встречаю с перерывами, по очереди: очаровательную Антуанеточку{34}, интересную и довольно своеобразную гречанку Паласову и Фриду Ганзен, которая всё-таки пришлась мне очень по вкусу.
Ещё одна особа, о которой я не говорил - Mlle Хаславская-Голубовская, или просто Голубовская. Прошлой весной она на экзамене Розановой безукоризненно сыграла «Вариации» Глазунова. Осенью нас познакомила Садовская. После этого мы потеряли друг друга из виду, а последнее время стали встречаться очень часто. Я люблю её общество. Она чрезвычайно интеллигентна как музыкант, да и вообще интеллигентная особа и поговорить с ней интересно.
Десятого числа играл мои сочинения на вечере журнала «Аполлон».
