Организатором этого вечера был Нурок. Участники: Медем, Николаев, Стравинский, Каратыгин, выступившие со своими вещами. На прошлом вечере «Аполлона», говорят, играл Скрябин. За несколько дней до этого вечера получаю приглашение от Е.А. Зноско-Боровского - провести у него вечерок. Раньше я у него никогда не бывал, но постоянно встречал его в Шахматном Собрании, он очень мне нравился, кроме того, мне надо было поговорить по поводу турнира по переписке, - я обрадовался приглашению и отправился. Каково было моё удивление, когда вместо общества шахматного, я встретил там общество исключительно артистическое.
Оказывается, что Зноско-Боровский - секретарь в «Аполлоне», и его гости в большинстве участники этого журнала. Мне впервые пришлось попасть в такое общество, и меня очень заинтересовала манера держать себя господ художников и артистов: прогуливаться по комнатам группами под ручку, вперемежку кавалеры с дамами, - всё это в высшей степени корректно, но с другой стороны очень свободно. Это было интересно, тем более, что всю мою будущую жизнь я проведу именно в таком обществе.
Итак, десятого я играл Сонату, «Сказку» и этюд (маленький). Помещение небольшое, обстановка интимная, слушателей человек полтораста, по приглашению, все из артистического мира. Из музыкантов «современники» in corpore, Черепнин, Штейнберг, несколько критиков и много прочих. Черепнин в последнее время уверовал в меня как композитора и музыканта, после того, как услыхал хоры и, главным образом, Симфоньетту. Теперь наши отношения резко изменились к лучшему. Он мне очень полезен тем, что распространяет в высших музыкальных кругах крайне благоприятные слухи обо мне. Я имел успех больше всех остальных, а музыканты превозносили меня. Даже Штейнберг любезничал. А некоторые критики, в том числе Тимофеев, писавший про меня в прошлом году, что «среди общего сумбура можно найти проблески некоторого таланта», подошли ко мне и отрекомендовались сами. Кое-кто - Нувель, Мясковский - нападают на Сонату и не хотят, чтобы я печатал её под Ор.1. Но, по-моему, эта Соната для меня именно идеал первого опуса. Нувель добавляет: не только первого, но даже минус первого. Всё равно я останусь при моём мнении. На этот вечер явилась слушать меня С.Эше. Её поразил тот «зверинец» из наших консерваторок, которых я собрал вокруг себя. Как это я могу ладить сразу со столькими хорошенькими барышнями, в том числе с Лёсечкой Глаголевой, которую она считает очень неравнодушной ко мне.
- Вы в моде в Консерватории! - решила она.
С.Эше по своей внешности способна быть весьма интересной, но подчас рядится в такие экстравагантные костюмы и шляпы, что просто неловко становится. Она очень умна, но совсем испортилась в закулисном мире Малого театра. Уж и раньше она была enfant terrible'eм{35}. Своим язычком она способна расколотить всякого. Мы с ней вступаем в отчаянные перепалки, причём иной раз она меня огорошивает таким неожиданным оборотом, что прямо не знаешь, что отвечать. И, Боже мой, как от неё достаётся всему «зверинцу»; только Глаголева, да, пожалуй, Алперс и оставлены в покое. Я зимою сторонился её, но она на все мои небрежности отвечала неизменной любезностью и комплиментами. Одеваться она стала временами приличней. Единственное, что меня привлекает иногда в ней, это её неудержимый пулемётный язычок. А любезность её дошла до того, что на днях полдороги меня домой провожала.
Теперь - Страстная неделя. Консерватория заперта. Сижу и занимаюсь дома. Хотя неособенно прилежно. Папина болезнь в самом своём начале несколько выбила меня из колеи. Впрочем, месяцы апрель и август (т.е. последние моего пребывания в городе или деревне) наименее работоспособные месяцы у меня в году.
Пасха прошла скверно. В конце Страстной папе было очень плохо. Мы дневали и ночевали в больнице. На первый день Пасхи стало лучше. Теперь ничего. Но настроение у всех уже не может быть особенно хорошим. На первый день я сидел дома. На второй день обедал у Рузских. А перед тем забежал к Глаголевой. Она болела. Я её не навещал, но послал ей милое письмо. На письмо она, конечно, не ответила, и я не знал о ней ничего. Теперь оказалось, что всё семейство уехало в Финляндию.
У Рузских со мной всегда очень носятся. У них очень мило, и я люблю бывать в их доме. Симфоньетту мою устраивают к Шереметеву Оссовский и Зилоти. Устроят или нет - бабушка надвое сказала. Касательно издательства моей Сонаты, Оссовский советует просто послать её в Москву в Российское музыкальное издательство. Оба господина были у Рузских налицо. Была ещё дочка знаменитого Ершова. Недурненькая вертящаяся барышня семнадцати лет. На третий день я пошёл на вечеринку. Шёл без особого энтузиазма. С папиной болезнью настроение было поганое. Вечеринка скверная. Я почувствовал, что вполне разочаровался в Ганзен. Скучна, неразговорчива, своенравна и влюблена в другого. Я со спокойной душой вычеркнул её из списка и, проснувшись на другой день утром, почувствовал даже некоторую приятность от образовавшейся пустоты.
