Мы стояли друг против друга в тесном коридоре, и что-то происходило в самом воздухе, окружавшем нас. Он стал холоднее и ощущения не только опасности, но и гнева, исходящего от милорда, были тем отчетливее, чем дольше милорд смотрел на меня. Я никак не могла решиться на последние шаги, остававшиеся до кованой ручки входной двери, поскольку уткнулась бы носом в грудь самого милорда, а он ждал меня, и его молчаливое ожидание не предвещало ничего хорошего, кроме очередного выяснения отношений. Я вдруг подумала, что мы становимся похожими на двух любящих супругов, проживших вместе много лет, и научившихся понимать друг друга без лишних слов, криков, слез и истерик.
Долгое молчание нервировало меня точно так же, как и пристальный взгляд милорда, который я старательно избегала с видом человека, не понимающего скрытого смысла молчаливого диалога. А то, что диалог был, сомнений не вызывало. Взгляд милорда вопрошал и вопрошал настолько уверенно и целеустремленно, что не приходилось сомневаться в его настойчивости. Мой же пытался изобразить полное непонимание, но успеха не имел.
В конечном итоге победили его упрямство и моя усталость. Я подняла руки в знак своего поражения и признания правоты его молчаливых требований:
— Что вы хотите знать, милорд? — Я прислонилась спиной к холодной стене, ощущая все ее выпуклости и неровности, и обреченно опустила руки, понимая, насколько затруднительно будет объяснить милорду произошедшее.
— Кого я должен призвать к ответу? Того, кто предал меня, напав на вас, миледи, или того, кто объявил мне войну, напав на моего Хранителя и военачальника? — Его слова падали с губ, словно камни на зеркально чистый пол, и мне почудились капли крови на моих собственных руках.
Однажды милорд убил на моих глазах юношу, которого обвинили в измене только потому, что он пытался убить меня. Моя жизнь принадлежала не Гаа Рону, и он не обладал правом на нее. Пытаясь причинить мне вред, он шел против воли своего господина, и Магистр не мог оставить без внимания этот факт. Клятва, данная ему всеми воинами, означала безусловную преданность. Своеволие вело к нарушению клятвы, а значит, к смерти, и сейчас жизнь сэра Гаа Рона висела на волоске. Я также знала, кто отвечает за его нынешнее состояние, но вовсе не хотела знать, какое наказание придумает для меня милорд. В любом случае правда была не просто болезненной, а привела бы к смерти сэра Гаа Рона. Но как обречь на смерть человека, которого я только что спасла?
Мне кажется, я не понимала саму себя, ибо сердце мое не могло согласиться с разумом. В соседней комнате спал человек, чья жизнь совсем недавно была в моих руках, и я не могла снова ввергнуть Гаа Рона во тьму, которая смотрела на меня из глубины его глаз. Дважды за вечер подвергать опасности одну и ту же жизнь — это слишком даже для меня.
И только одного я не могу понять до сих пор — почему мое сердце способно соглашаться с действиями, подвергающими опасности мою собственную жизнь, несмотря на разум, который кричит о своем несогласии с этим?
И все же я попыталась увернуться от топора, уже занесенного над головой:
— Это очень сложно объяснить, милорд.
— Не сложнее, чем откровенная правда или надуманная ложь, миледи! Последние дни вы оба вели себя, как задиры на торговом базаре, но я не думал, что вы решитесь на смертный бой! Анжей нашел вас в полностью разгромленной палатке. Вы устроили поединок, не удосужившись поставить в известность меня!
После его слов мой желудок съежился от дурных предчувствий, а ногти впились в кожу в сжатых от гнева кулаках. И гнев этот был направлен не на милорда и не на сэра Гаа Рона, а на Анжея, уже во второй раз ставшего свидетелем покушения на мою жизнь, и вынужденного давать пояснения милорду. Я не сдержала своего недовольства и выплеснула его на милорда:
— Опять! Анжей снова вмешивается в дела, которые его не касаются!
— Они касаются меня, миледи! — Милорд начал терять терпение, и я попыталась взять себя в руки.
Я никогда не лгала ему, но никогда и не оправдывалась. Я вообще ни перед кем не оправдывалась в своей жизни, даже перед собой, поскольку совершенно не ценила свою репутацию. Но мнение близких людей имело свое значение. Кем бы ни был милорд, каким бы ни было мое отношение к нему — он точно не являлся человеком, которому я способна солгать.
Но сэр Гаа Рон не совершил ничего, что могло бы нарушить интересы милорда или стать для него угрозой. Напротив, Гаа Рон защищал его и был уверен в том, что защищает. Для меня этого было достаточно, и я фактически оправдала его действия не только в своих глазах, но и в глазах милорда, ибо, как я уже сказала, своя репутация мало меня волновала. И я повторила собственные мысли вслух:
