Единственное, чему научила меня моя жизнь — рано или поздно, но все заканчивается, даже сама жизнь. Все остальные знания получены либо на своих ошибках, либо благодаря боли и страданиям. И в этом слишком много и моей вины тоже.
Дороги, которые я выбирала, были слишком прямые, а мои суждения — излишне прямолинейны. Черное было черным, а белое — белым. В прожитой жизни не осталось другого цвета, разве что багрово-красный цвет моей и чужой крови.
Мне не хватило банального эгоизма, который позволил бы мне полюбить не только своих друзей и Алекса, но и саму себя. Полюбить себя больше, чем всех остальных. Эгоизм не позволил бы мне пожертвовать Алексом и собой. При всей моей гордости мне не хватило именно его…
Мне не стало легче, но боль помогает писать. Этому нет объяснения. Слова рождаются сами под ее воздействием, и я не понимаю, почему так легко передать свои мысли бумаге, когда больно всему телу и душе?
Мне никто не мешает, но мои воспоминания хаотичны, и я не всегда способна придерживаться хронологии событий. Но все же я хорошо помню, как Док снял последние повязки и удовлетворенно сообщил, что моя нежная кожа благополучно пережила очередное испытание.
Он выпустил меня из временного лазарета, словно птицу из клетки, и я с удовольствием прошлась почти по всему лагерю, радуясь, как ребенок, этой возможности. Тогда я подумала, что не смогу жить, если не смогу ходить. Потом я подумала о тех, кто живет, не имея такой возможности — бегать и ходить. И впервые в жизни я не почувствовала к ним жалости. Я почувствовала нечто совершенно иное — их силу и их превосходство надо мною.
Я вдруг поняла, что подвиг — это не только спасение другого человека, но и спасение себя самого от самоуничтожающих мыслей и желаний. Сама борьба с ними может быть подвигом, потому что человек превышает все мыслимые пределы своих возможностей, порой не осознавая этого. Легко быть счастливым, когда не испытываешь трудностей. Но попробуйте хоть раз испытать счастье, поймать ускользающую радость за хвост, ощутить, как душа переполняется от любви, если каждый день — это борьба с болью, гневом, жалостью или безразличием окружающих.
Я знала мальчика, который не мог ходить из-за смертельной болезни. Мальчика, знавшего, что он обречен умереть молодым. Мальчика из моего мира. Он умер после моего возвращения.
Он писал мне сообщения, звонил по телефону, потом звонил по современным системам связи. У нас с ним были общие интересы, и это объединяло нас. Когда ему было очень больно, он даже не мог печатать и говорить, но когда ему становилось легче, он радостно кричал в микрофон, передавая последние новости. Его сообщения были наполнены жизнью и светом, а не болью и страданием. Кем же надо было быть, чтобы радоваться жизни и продолжать жить, зная о скорой смерти?
Сегодня я впервые подумала о том, что пишу эту книгу не для милорда. Я пишу ее для мальчика, который умер. Его храбрость и внутренняя сила превышают все мужество, которым обладает милорд, превышает мою силу, мою жертву и мое милосердие. Я пишу эту книгу для него…
Тогда в лагере я не думала конкретно о нем. Я думала обо всех людях, лишенных определенных возможностей и способностей. Мир, в котором я оказалась, был несколько иным. Дети рождались здоровыми; люди жили очень долго по временным меркам моей планеты; опасные раны легко залечивались благодаря природным лекарственным средствам и поразительным человеческим способностям к регенерации. Я такими способностями не обладала и потому болела долго и тяжело из-за любой неопасной раны.
Но в тот день мой мир словно перевернулся и замер под другим углом зрения. Я ощутила огромнейшую благодарность за то, что не была лишена своих способностей, а потом поняла, что каждый здоровый человек несет ответственность за тех, кто нездоров, как перед Богом, так и перед самим собой. И эта ответственность — не бремя души или кошелька, а наше обязательство, причем одностороннее, как наше родительское обязательство перед своими детьми. И каждый вправе решать самостоятельно, как его исполнять, но не вправе решать исполнять или нет…
Я радовалась тому, что могу ходить. Я искренне обрадовалась своим гвардейцам, которые нашли меня слишком быстро, не дав пробыть в одиночестве и пары десятков минут. И мне и в голову не пришло развенчать их сочувствие по поводу неудавшихся намерений избавиться от сэра Гаа Рона. Слишком искренне и неосторожно они выразили свои соболезнования относительно моей неудачи.
После покушения на себя и всех последующих событий я отчетливо поняла, что репутация опасного и безжалостного противника в этом мире — залог моего выживания. Именно такой я хотела выглядеть в глазах врагов и даже друзей, но не всех моих друзей и не всех моих недругов.
Мы направились на обед дружной толпой, и в тот день я обедала вместе с солдатами гарнизона и рядом с сэром Гаа Роном. Мы столкнулись с ним возле столовой и почему-то обрадовались друг другу, словно старые друзья, не видевшиеся очень давно. Он даже приобнял меня за плечи, провожая к своему столу, и отсекая моих сопровождающих.
