Каждый человек, наделенный определенным талантом, гениальный или безумный — в зависимости от оценки общества, рожден и живет для развития этого общества. Такие люди нужны человечеству и борьба с ними — это самоубийство.
Общество, избирающее нормой некую усредненную величину, пытающееся подогнать под нее все свое население, обречено на медленную гибель и исчезновение. И я не хочу жить в мире, где нормой становится незнание и невежество, а талант — гоним и презираем.
Когда мы подойдем к черте, за которой не останется необычных и нестандартных людей, сумрак и тьма поглотят даже тех, кто искренне считает нормой любое отсутствие света в человеческой душе. Норма — это мнение большинства и меньшинство будет всегда проигрывать.
Но тем сильнее ответственность, возложенная на тех, в чьих душах горят искры божественного света. Их ответственность — это умение быть человеком и желание передать частичку своего света другим. Не смерть и не боль делают нас людьми, а любовь и сострадание.
Я не могла сказать Алексу, что мои способности напугали меня больше, чем его собственный народ, ибо понимала, что боролась за свою жизнь не из любви, а из ненависти. Я также не могла сказать ему, что я чувствую, ибо не была до конца уверена в том, что его освободило — мое сострадание и любовь к нему или моя реализованная ненависть к его брату?
Мы оба выжили, и только это имело значение для меня, и я сказала ему лишь об этом. И мне не забыть слова его исповеди, как продолжение безграничной боли, оставшейся с ним навсегда:
— Я никогда не был так одинок, как несколько последних дней, Лиина. И я понял, что не трудно умереть в одиночестве, но гораздо труднее в одиночестве жить. Я был готов умереть, зная, что ты жива и жив Дэниэль, но я не готов жить без тебя или без него…
И я подумала, что на краю неминуемой гибели мы становимся сильными, когда ощущаем себя частицей великого общества или народа, частью великой идеи или цели. И так трудно быть сильными, когда смерть мы встречаем в полном одиночестве, а собственный народ проклинает нас или не знает о нашей жертве. Легче всего умереть за идею, за счастливое будущее, за мечты и надежды своего народа и своих друзей, чем за собственные идеалы, которые не поняты или отринуты обществом и народом.
Алекс не был слабее своего короля. Он просто не мог найти в себе сил для сопротивления его воле. Не мог, потому что не было никого, кто поддержал бы его. Оставшись один на один с самим собой и наедине со смертью, он нашел в себе силы не предать частицу человека в своей душе. Но на это ушли все его силы и не осталось ничего, что могло бы сопротивляться жажде убийства, томившей его брата.
И тогда я подумала — желала ли я смерти Лану из любви или из ненависти? Могла ли я убить его? И если да, то из любви к Алексу или из ненависти к самому Лану? И насколько важным является то, каким чувством ты руководствуешься, убивая кого-то, если целью является спасение жизни дорогого тебе человека?
Каким бы ни было отношение Алекса к брату и своему народу, недосказанность в его словах сказала мне больше, чем он хотел бы. И хотя мои сломанные ноги перестали болеть, я все еще помнила, как жажда и боль убивали меня. Лан Эли Гэр пытался сломать меня через боль моего тела, а своего брата он ломал через боль его души — и это самое страшное, ибо их души были связаны от рождения.
Жестокость Лана привела меня к пониманию своих способностей и осознанию меры ответственности за них, и собственное знание испугало меня, ибо моя готовность защищаться, применяя крайние меры, была рождена не любовью…
И все же я снова улыбнулась глазам Алекса и покачала головой, отрицая собственное понимание своих возможностей, отрицая его готовность умереть раньше меня. И я сказала ему, что только живые придают значение жизни и той последовательности, в которой теряют друзей. Для мертвых это не имеет смысла…
Мы больше не говорили в тот день, по крайней мере, о серьезных вещах. Ближе к вечеру Алекс снова занес меня в пещеру и разжег огонь. Я уснула сразу после ужина и проспала даже не ночь, а почти сутки, проснувшись лишь глубокой ночью следующего дня. И с этого момента мое выздоровление стало почти состоявшимся фактом и даже Алекс признал, что мои переломы заживают не хуже, чем у орлов.
По прошествии нескольких дней он осмотрел мои ноги и осторожно снял затвердевшую глину. Затем ощупал каждый сантиметр моей кожи и моих косточек, и бодро выдал:
— Летать не сможешь, бегать пока тоже, но переломы быстро заживают.
И я с готовностью поверила ему, желая как можно быстрее покинуть его не очень-то гостеприимную родину. Слишком яркими были воспоминания о моей первой встрече с Королем Орлов Ланом.
