Наши сборы были недолгими, зато долгим и нескончаемым стал наш путь домой. Алекс был слишком слаб, чтобы перевоплотиться, а Огонек не мог нести нас обоих слишком долго. Мы шли со скоростью человека, причем уставшего человека, и наши остановки в пути происходили все чаще, а разговоры все реже. Казалось, мы оба погрузились в атмосферу бесконечной, тихой и молчаливой дороги, уделяя немного внимания лишь окружающему нас пространству и его красоте.
Я чувствовала абсолютное спокойствие рядом с Алексом, и мне не нужно было слышать его голос, чтобы ощущать бесконечность и безграничность всего мира. Я казалась себе слишком маленькой и совершенно ничтожной частицей окружающего меня пространства, и это пугало и привлекало меня одновременно.
Я ощущала, как медленно уходящее время проносит мимо минуты и часы, но от этого оно становилось лишь больше, потому что время стремилось к бесконечности, несмотря на потерю своих секунд и минут.
День и ночь сменяли друг друга, но при свете звезд или в сумерках наступающего вечера я понимала, сколь ничтожными были прежние повседневные заботы моего мира и как быстро могла закончиться жизнь, не затронутая своим смыслом. Еще вчера владевшее мною чувство собственного могущества обрело свой истинный смысл, и я увидела ложь в своем сердце, которая не могла стать правдивой только потому, что я этого желала.
Мне стало казаться, что рано или поздно, но окружающий мир заплатит мне забвением, ибо время проходит мимо меня. Оно проходит слишком быстро для того, чтобы успеть понять, для чего человек приходит в этот мир, и почему он так быстро уходит. Я словно погрузилась в сумеречные сны, которые угнетали мое сознание и гнали к его поверхности лишь самые темные желания моей души.
Алекс словно понимал мое состояние и почти не вмешивался в него, но во время ночных привалов он рассказывал мне о своем детстве и о своем отце. Он рассказывал о себе и его жизнь показалась мне серой и скучной. Я ловила себя на мысли, что никак не могу понять, откуда в нем горит яркий свет, освещающий сумрак внутри меня. И я не могла ответить себе, почему в своем выборе он предпочел орлам людей. Только одно я поняла в нем очень хорошо — его молодость и безграничная любовь к жизни дополняли этот свет, горевший неиссякаемым пламенем.
Моя душа тянулась к Алексу с самой первой нашей встречи, словно знала и чувствовала, что только он способен ее излечить. В нем жил источник ее потерянной и забытой радости, и мой разум начал это понимать.
Ночью я закрывала глаза и засыпала под шепот листвы и музыку ветра. Мой сон не прерывали крики ночных птиц и громкие переклички насекомых в траве. На границе сна и бодрствования я думала о том, что рядом с Алексом из сердца уходит боль, и горькие события вчерашнего дня вдруг становятся очень далекими. Такими же далекими, как звезды над головой, смотревшие прямо на меня.
Мой разум стремился к ним, а душа воспаряла над телом, когда оно засыпало, но звезды не снились мне. Они никогда не снились мне, словно небо отрицало мое существование. Иногда мне казалось, что оно не замечало меня, не видело меня, словно я была далека, а небеса — недоступны. И небесам были неведомы мои мысли, желания и надежды. Но спустя какое-то время мне стало казаться, что я ошибаюсь, и надежда увидеть звезды в своих грезах возродилась вновь, словно именно Алекс был связующей нитью между мной и небесами. Я думала о нем и о звездах, когда засыпала…
Когда мы вернулись в столицу Эльдарии, я отчетливо поняла, что вернулась другим человеком. Город уже не вызывал того восхищения, что раньше, а долгие объятия Мастера не доставили радости. И все же я почувствовала невыразимое облегчение от одной только мысли, что он боялся за меня и беспокоился о нас. Это растрогало меня до глубины души, хотя, коснувшись собственных мыслей и чувств, я даже удивилась себе, не понимая, как сентиментальность и сумрак умудрялись уживаться друг с другом.
Алекс рассказал Мастеру все, что с нами произошло, передав краткую версию последних событий, и Мастер ни словом, ни даже взглядом не осудил моих действий. Напротив, он произнес в ответ фразу на древнем языке, означавшую нечто вроде: «Все, что ни делается, делается к лучшему и во славу Небес», и я окончательно успокоилась.
Вечер, всю ночь и следующий день я провела в постели. Пережитые испытания не прошли бесследно. Переломы зажили, но ощущение боли осталось в памяти, и мозг хранил эти воспоминания, по-прежнему, не позволяя твердо стоять на ногах. Казалось, он не верил в возможность быстрого выздоровления, и я не могла осуждать его за это. Как можно обижаться на собственный разум, если внушение самой себе мысли о полном выздоровлении не находило отклика даже в моей душе, не говоря уж о подсознании, которое никак не желало избавить меня от фантомной боли в ногах.
