Как бы сильно мой разум не контролировал эмоции, я знала, что мои чувства способны возвысить меня до небес и также уронить к самому центру земли или в преисподнюю, и разум не смог бы этому помешать. Несомненным было и то, что понимание красоты, будь она мужской или женской, течет в человеческой крови, рождается в нашем сердце, как только оно начинает биться. И любая красота, особенно совершенная, притягивает нас независимо от эмоций любви или ненависти. Мы всегда что-то чувствуем, прикоснувшись к красоте. Почему же я не почувствовала ничего?
Но тогда у меня не было времени поразмыслить над этим, слишком резко и внезапно он отошел от меня, взял в руки другую рапиру и начал урок — первый из многих сотен.
Милорд учил меня управлению рапирой в атаке, добиваясь нужной амплитуды движения моих рук; учил правильно отступать и развивать контратаку; объяснял тактику защиты и демонстрировал фехтовальные приемы, заставляя меня вновь и вновь повторять их, чем довел до полного изнеможения к окончанию занятия. Даже принц Дэниэль не уделял мне столько внимания, сколько милорд уделил всего лишь за первый урок.
За ужином мои пальцы дрожали, и я все еще чувствовала на себе прикосновения рук милорда, направлявших движения моих кистей. Мое тело помнило тепло его тела, и слушая милорда, я не могла избавиться от одной единственной мысли, вертевшейся в голове, — я боюсь его! Меня пугало даже отсутствие чувств к нему — тех чувств, что испытывает любая женщина, в природе которой заложено желание нравиться, и порожденное им кокетство она применяет порой неумышленно, бессознательно, хотя и прекрасно осознает силу своих женских чар.
Глядя на милорда, сидящего на противоположном конце стола, я могла разглядеть цвет его глаз и легкую складочку между бровей. Идеальные пропорции тела просто кричали, свидетельствуя о его красоте, а моя душа в страхе забилась в желудочек моего сердца, заставляя его неровно биться и замирать всякий раз, когда милорд устремлял на меня свой взгляд.
— Я прикажу зажечь камин в твоей комнате, Лиина, ты дрожишь, — он проявил заботу и внимание, отвлекая меня. И он всегда очень пристально наблюдал за моим лицом, зачастую легко угадывая мои мысли и чувства. А я не всегда успевала их прятать.
Затем он продолжил беседу, хотя преимущественно говорил он, а я слушала — слишком роскошным казался мне ужин при всей моей нетребовательности к еде, и я не желала тратить время на разговоры, уничтожая блюда, предложенные шеф-поваром милорда.
В любом случае, я не могла не признать того факта, насколько скромна и неприхотлива еда в моем родном мире для большинства людей. И здесь я как будто наверстывала упущенное время, впервые столкнувшись с блюдами, о существовании которых даже не подозревала.
Леса и реки Элидии ломились от зверья, птицы и рыбы. И шеф-повар милорда умудрялся подавать птицу и рыбу с такими приправами и соусами, что я и тарелку могла бы с ними проглотить. Прознав же про мою любовь к сладкому и фруктам, он готовил десерты специально для меня, и моя жадность стремилась их съесть даже при отсутствии места в желудке.
Заметив, что я потянулась к фруктам, милорд рассказал мне из какой местности их доставили, и какую пользу они несут. В этом смысле он открылся мне совершенно с удивительной стороны. Никогда бы ни подумала, что его занимает процесс поглощения пищи с точки зрения полезности того, что он вкушал. С другой стороны, кажется, Пифагор сказал, что человек является тем, что он ест. И разве не оправдан наш интерес к вкусу, внешнему виду и пользе того, что по своей сути является топливом для организма, способным поддерживать его, насыщать и даже становиться лекарством, излечивающим от различных болезней?
Может, милорд был более земным, чем казалось мне? Или я слишком романтична и мне следовало чаще опускаться на землю? Или мой взгляд на мир, благодаря боли, изменился с романтики на реальность быстрее, чем солнечный свет достигает поверхности земли на восходе солнца?
Вряд ли я могла ответить на эти вопросы тогда, сидя за столом, и поедая фрукты. Даже позднее, когда чувство страха притупилось, а сытый желудок довольно устроился возле камина, мне уже не хотелось думать или размышлять над причиной зародившегося страха. Его породили предчувствия и разум не пытался понять почему, но надо отдать ему должное — он в полной мере прислушивался к моим инстинктам. Они же в тот вечер кричали, что Грэму лучше переночевать в моей комнате.
С этой мыслью по окончании ужина я отправилась на его поиски и в итоге обнаружила на кухне дядюшки Кэнта — шеф-повара милорда, где они с азартом предавались игре, напоминавшей мне карты. Я и в собственном мире не особенно понимала азартных людей, а уж в чужом даже не пыталась запомнить названия игр или их правила. Так что предложение присоединиться к игре я не приняла. К тому же у нас с Грэмом было не так уж и много денег, чтобы кому-то проигрывать их. Они оба неплохо развлекались и у меня не хватило духу прервать их игру. Я пожелала Грэму доброй ночи и отправилась спать одна…
