Что касается меня, то такая практика исцеления есть на страницах моего дневника. Многие из моих дневниковых записей будто обладают некой творческой силой, способной, подобно рисункам Миллер, засвидетельствовать раны, нанесенные моему детскому «я», но в дальнейшем предложить волшебное исцеление, которое окажется возможным только после того, как рана обнаружена, изучена и вскрыта. И для этого отлично подходит ведение дневника со всеми его разнообразными возможностями.
Мое увлечение дневником не было запланированным. Первый шаг в детство, полное душевных травм, был сделан совершенно неожиданно. После бурного спора с дочерью-подростком я написала вымышленный Диалог между нами. И была поражена тем, с какой злобой она нападала на меня на страницах моего дневника. Бессмысленно жестокие слова вырывались с такой яростью, что я была вынуждена признать: они не принадлежали моей дочери, а были скорее результатом самоненависти, извержением моей души, обнажившей собственное ощущение огромной вины и стыда.
Продолжая дневниковый метод, я подключила собеседника и написала своей вине, отчаянно ища понимания:
Я: Вина, ты очень сильна. Не могу представить, насколько ты велика.
Вина: Ты вскормила меня, еще будучи ребенком. Все, что происходило плохого, ты всегда ставила в вину себе. Наверное, ты всегда думала, что твоя мама несчастлива из-за тебя.
Я: Мне всегда казалось, что она не выносила еще одну вещь.
Этот нехитрый разговор между мной и моей виной дал мне достаточно информации, чтобы понять, что моя вина не была абсолютно необъяснимой, как я думала. Я пришла к заключению, что если бы я смотрела на свое детство с состраданием и сочувствием к себе-ребенку, то сумела бы разобраться в полученной травме.
Насколько я помню, мать рассказывала мне о своем несчастливом детстве. Эту историю я знала хорошо, но всегда ее избегала. Может быть, в ней был ключ к моей жизни, подумала я. И начала писать от третьего лица краткий очерк ее истории, так, как она мне рассказывала. Где-то на второй странице я автоматически переключилась и продолжала писать от первого лица: уже не «о ней», а скорее «обо мне». Это стало дневниковой записью, созданной с другой точки зрения.
«Она была решительной молодой женщиной. Она быстро все схватывала, и если удавалось, то никогда не показывала своего незнания. Она познакомилась с другими деревенскими девушками, приехавшими в город на работу. По выходным мы ходили потанцевать или в кино. Впервые я смогла позволить себе развлечения. Я всегда опасалась тратить время на забавы. Потому что знала, чем это может кончиться».
Отчасти ее история была моей историей. Я почувствовала, насколько сильна связь между нами, и тут же написала в дневнике:
Мне казалось, что я должна понять эту связь, увидеть нашу идентичность, прежде чем перейду к нашему разобщению. И когда я занималась жизнью матери, это вызвало в памяти один эпизод из моего детства: мы с мамой зимой идем к автобусной остановке. Она усталая, больная, беременная. Мне было три года.
На основании этого эпизода я сделала в дневнике запись, датируя ее мартом 1949 года. Используя свой дневник в качестве машины времени, я писала так, будто была той трехлетней девочкой, видевшей, как грустна и больна ее мать, и отчаянно желавшей сделать ее счастливой. И как бы сильно я ни старалась казаться веселой, хорошей, предупредительной, заботливой, я не могла достучаться до нее.
«Мамочка, посмотри на меня! Посмотри, как я кружусь! Разве я не умница, мамочка? Ты думаешь, я не милая девочка? Я умею бегать! Я умею прыгать! Я умею скакать на одной ножке! Я могу допрыгать до автобусной остановки. Почему ты не улыбаешься, мамочка? Почему ты не смеешься над тем, как я прыгаю? Я не могу тебя развеселить? Я тебе не нравлюсь?»
Это дало результат. Я начала писать взрослым почерком, но постепенно он становился небрежным, появились крупные буквы, как у ребенка. Мой образ мыслей тоже изменился: от взрослого, рационального понимания и осмысления к детскому нелогичному принятию полной ответственности на себя за то, что мать печальна. Я не смолкала, обращая к ней свои мольбы и пытаясь ее развеселить. Я была ребенком, обещавшим хорошо себя вести, быть послушной, чуткой, понимающей, хотя на самом деле я никогда не была ребенком.
