Я уже почти привыкла к особенностям его характера, поэтому быстро села и снова погрузилась в чтение. Через некоторое время я и думать об этом перестала. Учитель тихо повздыхал о чем-то и приказал рабам принести себе кувшин золотистого тэля, одна из девушек немедля появилась в дверях с подносом и налила ему полный бокал. Он медленно выпил его, посидел над пустой чашей и затем повздыхал уже громче, понимая, что я не реагирую. Я, признаться, зачитавшись, не замечала этого.
Он начал, вздыхая покашливать, что выглядело бы очень забавно, если бы не его большие глаза полные печали, и тут я опомнилась, положила книгу и обратилась в слух.
Без всяких предисловий он тяжело начал:
— Этот день все такой же, как год назад, как сто лет, как тысячу… Он все также наполнен горем тысячи сердец, будто не было всех этих лет, а мои волосы цвета золотистого снега на солнце еще были так длинны…
Я поняла, что он сейчас готов рассказать мне ту самую историю и боялась шелохнуться, чтобы только не помешать ему. И он не был седым! Его волосы здесь под землей только слегка потемнели, приобретя несколько грязно-черных прядей, и выглядели, как седина.
— Осень… Время пестрых красок и золотой листвы. Тогда она была красной, как кровь. Моран… Исход. Последний взгляд на величественные эналарды, и груз из тяжелой печали за спиной. Мы оставляли не только наши дома. Мы теряли наших любимых, мы теряли нашу семью, и даже самих себя. Она не смотрела нам вслед. Лишь помню первое касание той ледяной боли, что сковала мое сердце на долгие века, — из его груди вырвался тяжелый вздох, — Мне никогда не забыть мою Королеву, с которой мы связали наши волосы. Мы всегда будем вместе, мы всегда будем врозь. И не вынуть больше ледяной иглы, не растопить холодный лед.
Я до того не понимал… Не верил… Ах, как горяча была моя кровь! Как жаждал я справедливого возмездия за уничтоженные деревья — наших мудрых братьев и сестер. Мы заботились о них, живя в их кронах, а они служили нам. Моя Нантилирь, печальная, как осеннее утро, светлая, как луч солнца в прозрачной воде, как никто другой понимала волю леса, она всегда говорила, что он бескорыстно отдает свои богатства всем, и нам и людям. Но я не верил тогда. Я также жаждал уничтожить этих наглых захватчиков, которые срубали моих друзей, братьев, что были в сотни раз старше их самих и пережили многие поколения их вероломных и жадных предков. Люди убивали и беззащитных эльфов, что пытались остановить их.
Он указал мне на пустой бокал, и я поспешно вскочив, наполнила его снова. Он одобрительно кивнул и, сделав небольшой глоток, продолжал:
— Я даже смутно помню тех двух татиров, что уже почти срубили огромное дерево — моего старого друга. Лишь помню его боль, его мольбу, вознесшуюся к самим небесам, что в моей голове густо смешалась с яростью и кровь этих людей, что осталась на моих руках и впиталась в землю. Но намертво врезался в мою память крик моей Нантилирь в самом сердце, что не смогла больше принимать… убийцу. Наши судьбы были разделены, но сердца и души связаны до сих пор. Теперь лишь ледяная боль… Так я стал одним из проклятых и ушел из Золотых Лесов. Навсегда…
Он закончил рассказ, и тишина окутала нас, печально обняв наши плечи. Тихонько потрескивал огонь в маленьком камине. Я понимала, что должна сейчас что-то сказать и осторожно начала, стараясь говорить как можно мягче, чтобы не всколыхнуть почтительную тишину:
— Мне так жаль… Это такая печальная история… Любовь… так сильно связывает вас?…
Его взгляд был полным грусти и воспоминаний, но не был злым или гневным. Лишь его голос резко вспорол завесу тишины:
— Когда мы теряем любимых, в сердце вонзается ледяная игла. Ах, лучше помолчи и не рассуждай о том, чего не знаешь! Сейчас этот обычай среди молодых темных эльфов постепенно уходит в небытие. Но все светлые эльфы, встретив свою настоящую любовь, связывали свои души навсегда. Данаари, напыщенные юнцы — они ведь не торопятся выбирать себе возлюбленную! Вместо этого они довольствуются грубым обрубком этого святого чувства, удовлетворяя свои страсти с людскими женщинами. Некоторые и того хуже — они могут таскать к себе новую хоть каждый день, а то и две. Тьфу. Но кто же захочет связать свои волосы с надменной, жестокой и скорой на расправу темной эльфийкой? Самые изощренные пытки и убийства были придуманы женщиной — это я тебе говорю, а я прожил дольше, чем все эльфы здесь. Вот уж где любовь принимает свои самые дикие и нелицеприятные формы. Наш народ теряет свое наследие, теряет свои корни и если люди не истребят нас, то мы и сами постепенно исчезнем с лица земли, дабы не поганить ее больше своими сапогами. Я уже не верю, что что-либо может спасти нас.
— А раньше Вы… верили?…
Он вдруг посмотрел на меня очень странно и к полному моему изумлению тепло улыбнулся.
— Я верил… Марта. И, наверное, надежда до сих пор не оставила меня, хотя для нее оставалось все меньше. Иди к себе и дай старику побыть теперь одному.
