— Пластины для изготовления фальшивых денег Адама Трэвора могут поспособствовать катаклизму международной экономической системы. Они как ядерная бомба, — заметила я Мануэлю.
— Да они же на дне залива Сан-Франциско.
— Мы в этом не уверены, но даже если это так, ФБР об этом не знает. Что будем делать, Мануэль? Если раньше меня искали из-за какой-то пачки поддельных купюр, тем больше причин искать меня теперь из-за этих пластин. Сотрудники серьёзно возьмутся за дело, лишь бы меня найти.
Пятница, 4 декабря 2009 года. Третий злосчастный день. Я со среды сижу без работы, не выхожу из дома, не снимаю пижаму — аппетит пропал, я ссорюсь и с Мануэлем, и с Бланкой, идут и идут мои безутешные дни, дни, когда я на американских горках эмоций. Незадолго до того, как я сняла телефонную трубку в ту чёртову среду, я летала в облаках, полных света и блаженства, а затем упала, как птица с пронзённым сердцем. Три дня я была вне себя, плача в голос о своей страсти, напасти и несчастье, но сегодня, наконец, я сказала себе: «Хватит!», и так долго принимала душ, что потратила всю воду из резервуара, зато вместе с мылом утекли и все мои несчастья. А затем я сидела на солнце на террасе, поедая тосты с вареньем из томатов, которые приготовил Мануэль, и еде удалось вернуть мой разум, куда-то девшийся в тревожном приступе любовного безумия. Я всё же смогла взглянуть на ситуацию объективно, хотя знала, что успокаивающий эффект хлебцев будет временным. Я уже много плакала и намерена и дальше плакать, сколько будет нужно, потому что мне жаль себя и своей отвергнутой любви, потому что я знаю, что произойдёт, если я попытаюсь быть храброй, как тогда, после смерти моего Попо. К тому же до моего плача никому нет дела — Даниэль его не слышит, и мир вращается всё также неостановимо.
Даниэль Гудрич сообщил мне, что «ценит нашу дружбу и не желает прерывать общение», что я — исключительная девушка и бла-бла-бла в том же духе; короче говоря, что он меня не любит. Он не приедет на Чилоэ на Рождество — это было лишь моё предположение, на которое Даниэль так ничего и не сказал, так как никогда не планировал встретиться снова. Наше приключение в мае было очень романтичным, я всегда буду его помнить, — а пустословия всё больше и больше, — но у него своя жизнь в Сиэтле. Получив это сообщение на почту juanitocorrales@gmail.com, я сочла его каким-то недоразумением, путаницей из-за расстояния, и просто позвонила ему по телефону, сделав это впервые, и пошли они к чёрту, все меры предосторожности моей бабушки. Наш разговор был коротким и крайне болезненным — его невозможно воспроизвести, не мучаясь смущением и унижением, как я умоляла, а он отступал.
— Я уродливая, тупая, и к тому же алкоголичка! Неудивительно, что Даниэль не хочет иметь со мной ничего общего, — всхлипывала я.
— Хорошо, Майя, покритикуй себя, — советовал мне Мануэль, который сел рядом со мной, со своим кофе и тостами.
— И это моя жизнь? Спуститься во тьму Лас-Вегаса, выжить, случайно найти спасение здесь, на Чилоэ, влюбиться без памяти в Даниэля и тут же его потерять. Умереть, возродиться, полюбить и вновь умереть. Я не человек, а ходячее несчастье, Мануэль.
— Погоди, Майя, не будем преувеличивать, мы не в опере. Ты ошиблась, но твоей вины в этом нет, это молодой человек должен был быть осторожнее с твоими чувствами. Тоже мне, психиатр! Он просто придурок.
— Да, но довольно сексуальный придурок.
Мы улыбнулись, хотя я тотчас расплакалась опять, он передал мне бумажную салфетку, чтобы я высморкала нос, а затем обнял меня.
— Я очень сожалею о том, как обошлась с твоим компьютером, Мануэль, — прошептала я, зарывшись в его жилет.
— Моя книга сохранена, я ничего не потерял, Майя.
— Я куплю тебе другой компьютер? я тебе обещаю.
— И как ты думаешь это сделать?
— Я попрошу в долг у Мильялобо.
— Только не это! — предупредил он меня.
— Тогда мне придётся продавать марихуану доньи Лусинды, в саду ещё осталось несколько растений.
Мне нужно будет отремонтировать не только сломанный компьютер — от моей ярости пострадали и книжные полки, и корабельные часы, карты, тарелки, стаканы и другие вещи, попавшиеся под мою горячую руку, я вопила, как двухлетний ребёнок, это была самая скандальная истерика за всю мою жизнь. Коты вылетели в окно, а Факин в ужасе еле успел забиться под стол. Когда около девяти часов вечера пришёл Мануэль, он увидел дом, выглядящий так, словно по нему прошёлся тайфун, и меня, лежащую пьяной на полу. Это было самое ужасное, за что мне стыдно больше всего.
