Постепенно он начал меня раздевать, и это было нескончаемо: старая кашемировая жилетка Мануэля, зимняя фланель, под ней другая, более тонкая рубашка, такая выцветшая, что Обама всего лишь пятно. Далее Даниэль снял хлопковый бюстгальтер с бретельками на английской булавке, брюки, которые мы с Бланкой купили в магазине секонд-хенд, короткие, но тёплые, грубые чулки, и, наконец, белые школьные трусики, которые моя бабушка положила мне в рюкзак в Беркли. Даниэль положил меня на спину в наше гнёздышко, и я почувствовала, как царапаются грубые чилотские одеяла, что было нестерпимо в других обстоятельствах, и так чувственно сейчас. Кончиком языка он лизнул меня, как конфету, щекоча в некоторых местах, пробуждая зверя, спящего во мне, контрастируя тёмным цветом кожи с моим телом настоящей скандинавки, с мертвенной бледностью там, куда не проникло солнце.
Я закрыла глаза и предалась удовольствию, изгибаясь навстречу этим торжественным и мудрым пальцам, игравшим на мне как на скрипке, и так постепенно, пока не наступил оргазм, долгий, медленный, продолжительный, и мой крик встревожил Факина, зарычавшего и обнажившего клыки. «Всё в порядке, чёртова собака», — и я свернулась калачиком в объятиях Даниэля, блаженно мурлыча в тепле его тела и в нашем мускусном запахе. «Теперь моя очередь», — наконец объявила я через некоторое время, и тогда он разрешил мне раздеть его и делать с ним всё, что я действительно хочу.
Мы остались запертыми в доме на три незабываемых дня — это был подарок от Мануэля; мой долг перед этим старым антропографом вырос до угрожающих размеров. У нас было нескончаемое доверие и любовь к выдумкам. Нам предстояло научиться приспосабливать наши тела, спокойно открывать способ доставлять удовольствие и спать вместе, не мешая друг другу. У него нет опыта в подобном деле, но это естественно для меня, поскольку я выросла в кровати моих бабушки и дедушки. Прижавшись к кому-то, особенно, к кому-то большому, тёплому, пахучему, сдержанно храпящему, я уже не нуждаюсь в пересчитывании овец, лебедей или дельфинов: таким способом я осознаю, что я жива. Моя кровать узкая, и так как нам показалось неуважительным занимать кровать Мануэля, мы положили гору подушек и одеял на полу, возле плиты. Мы готовили, разговаривали, занимались любовью; мы смотрели в окно, выглядывали из-за скал, слушали музыку, занимались любовью; мы купались в джакузи, перетаскивали хворост, читали книги Мануэля о Чилоэ, снова занимались любовью. Шёл дождь, и не было никакого желания выходить, меланхолия чилотских облаков способствует романтике.
При этой единственной возможности побыть наедине с Даниэлем без какого-либо перерыва, оберегаемая им же, я предложила под его руководством изысканную задачу изучить многочисленные возможности чувств, удовольствие от ласк без цели и удовольствие от трения кожей об кожу. Человеческое тело дано, чтобы годами получать наслаждение, человек достигает пика, стимулируя чувствительные точки, однако некоторые зоны просят иного внимания, их не надо касаться, достаточно всего лишь подуть; у каждого позвонка есть история, один может потеряться в широком поле плеч, с его готовностью нести тяжесть и боль, а другой — в твёрдых мышцах рук, удерживающих мир. И под кожей прячутся никогда не сформулированные желания, скрытые переживания, невидимые под микроскопом отметины. По поцелуям должны существовать целые руководства: поцелуй дятла, поцелуй рыбы — бесконечное разнообразие поцелуев. Язык — смелая и безрассудная мыльная опера, и я не имею в виду то, что он говорит. Сердце и пенис — мои любимые: неукротимые, прозрачные в своих намерениях, искренние и уязвимые, ими нельзя злоупотреблять.
Наконец-то я смогла рассказать Даниэлю свои секреты. Я рассказала ему о Рое Феджевике и Брэндоне Лимане, и о людях, которые его убили, о распространении наркотиков и потере всего. Также упомянула и о нищете, о том, насколько опасен мир для женщин, как нам приходится пересекать пустынную улицу, если мужчина идёт с противоположного конца, и избегать их полностью, если они идут группой и смотрят нам в спину, смотреть по сторонам, становиться невидимыми. За последнее время, что я провела в Лас-Вегасе, когда я уже всё потеряла, я защищалась, притворяясь мальчиком; мне помогло то, что я высокая и тощая как доска, с мокрыми волосами и в мужской одежде из Армии Спасения. Полагаю, так я спасла себя не один раз. Улица жестока.
