Вся моя жизнь – это Серж, Кейт, Шарлотта, папа, Эндрю, мама и Линда. Их я люблю, и больше мне никто не нужен. Я знаю, что никто на свете не сможет мне их заменить. Ради них я готова на все. Из суеверного страха я не хочу, чтобы Серж писал завещание. Мне не нужны его деньги, я хочу, чтобы он жил вечно. Когда люди составляют завещание, это означает, что они не исключают возможности близкой смерти. У меня есть работа, я пытаюсь добиться независимости. Мне противно думать, что меня кто-то содержит. Если со мной что-нибудь случится, например, я погибну в авиакатастрофе, у Кейт и Шарлотты останется мой дом в Нормандии. Но душой я неразрывно связана с Сержем.
Мне 30 лет. Я замужем. У меня трое детей. У нас свой дом, есть деньги. Мой муж – умный и заботливый. Ему 50, и он постоянно в отлучках. В нашем большом доме всегда пусто. Я – человек общительный, но у меня нет друзей. У нас всегда порядок, неважно, при моем участии или без него. Я – часть отлично организованного уклада, лишенная всякой индивидуальности. Иногда у меня возникает чувство, что я – единственный здесь бесполезный предмет. Я не такая умелая, как служанка; не так любима детьми, как их няня; не так необходима, как автоответчик; не так красива, как обои; не так совершенна, как статуя у входа. Мне повезло – у меня все есть. Я должна быть счастлива, но я не чувствую себя счастливой. Наверное, я не права. Люди говорят, что мне повезло в жизни. Я так не думаю, из чего следует, что я избалованная неблагодарная свинья. Мне очень хочется заболеть, но я побывала у лучших специалистов и прошла самое полное обследование и убедилась, что здорова. Со мной что-то не так. Мне плохо, но я не понимаю почему. Если у меня депрессия, мне надо куда-нибудь уехать. Но куда я поеду? А главное, с кем? Каникулы созданы для тех, кто работает, кто их заслужил, кто имеет право на усталость. У меня такого права нет. Я замужем десять лет. Я вышла за него потому, что он сделал мне предложение. Он был у меня первый. Это была блестящая партия, и я чувствовала себя польщенной. Наверное, я была хорошенькая, но не более того. Он был моим первым мужчиной. Я и до него влюблялась, но дело никогда не доходило до постели, потому что мне не хотелось производить впечатление легкодоступной девушки. Я оставалась девственницей до 20 лет – скорее всего, единственной среди своих ровесниц в Челси. Помню, что после того, как он сделал мне предложение, он на руках понес меня – я довольно много выпила – в спальню. Я брыкалась, но больше для вида, хотя мне было страшно. Помню, как это бывало раньше. С тебя снимают туфли, нащупывают молнию на брюках, ты бросаешься к телефону, вызываешь такси и пулей мчишься домой. На сей раз я просто смотрела в темноту широко раскрытыми глазами. Я удивилась, что было так больно, и немножко всплакнула. Он выполнил свое обещание и в сентябре на мне женился. Я помню ощущение счастья, когда я надела белое гипюровое платье и слишком ярко накрасила глаза. Мне казалось, что он это уже переживал. Как выяснилось, он переживал это уже дважды. Все было прекрасно организовано. Я вернулась домой с сестрой, прыгая по набережным, как коза[153].
Серж привез меня в Венецию. Мы остановились в отеле «Даниэли», в шикарном люксе: стены с позолотой, причудливой формы старинная мебель, мутные зеркала в грязных золоченых рамах – красота! Холодное венецианское солнце льет свет в два окна, выходящие на Большой канал. Наш номер занимает целый угол отеля «Даниэли», самый темный. Обстановка располагает к интиму.
Я думала, что мы никогда сюда не доберемся. В 10 утра мы сели на самолет Париж – Милан, где должны были пересесть на самолет до Венеции. Но лететь пришлось не из Милана, а из Рима. Все рейсы из Милана отменили из-за тумана. В Рим мы прилетели с опозданием на час, и нам предложили рейс до Триеста, в 15:00. В полном расстройстве мы пошли в ресторан аэропорта, и, пока жевали несъедобный стейк, Сержа осенила гениальная идея. Если поехать на машине, то мы прибудем в Венецию к 18:00. Так мы и поступили.
