Среди низших классов населения этот инстинкт принимает форму бродяжничества. Вся Россия усеяна мужиками, которые скитаются куда глаза глядят, не в состоянии где-либо обосноваться. Максим Горький красочно описал странную поэзию их характера, в котором циничные привычки к праздности, разгулу и воровству сочетаются со страстью к индивидуализму, с неутолимой жаждой ко всему новому, с утонченным чувством природы и музыки и с пылким чувством воображения и меланхолии. Иногда к этому добавляется и элемент мистицизма. Таковы те вечные пилигримы, истощенные странники в лохмотьях, которые без конца бродяжничают от монастыря к монастырю, от одного святилища к другому, моля о куске хлеба «Христа ради».
В случае с русскими, представляющими высшее общество, страсть к путешествиям является лишь выражением их душевного беспокойства и порыва избежать скуки, уйти от самого себя. У многих из них эта страсть становится манией, своего рода вечным раздражителем. Их отъезд всегда внезапен, неожидан и немотивирован; они словно поддаются непреодолимому порыву. Так как сейчас они не могут ехать на запад, то они направляются в Москву, Киев, Финляндию, Крым или на Кавказ, чтобы тут же вернуться обратно. Я мог бы назвать имена двух женщин, которые прошлым летом неожиданно уехали в Соловецкий монастырь, расположенный на острове в Белом море, в ста шестидесяти морских милях от Архангельска… и вернулись обратно через две недели.
Под двойным давлением австро-германцев на севере и болгар на востоке несчастные сербы сокрушены, несмотря на героическое сопротивление.
Седьмого ноября город Ниш, древняя сербская столица, родина Константина Великого, перешла в руки болгар. Между Краевом и Крушевацем австро-германцы перешли Западную Мораву, захватывая на протяжении всего пространства громадную добычу. Франко-английские передовые отряды вчера вошли в соприкосновение с болгарами в долине Вардара, вблизи от Кара-су. Но вмешательство союзников в Македонии слишком запоздало. В скором времени Сербии уже не будет.
В клубе старый князь Вяземский, ультрареакционер, находящийся всегда в ворчливом настроении, позволяет себе говорить со мной о внутренней политике: он думает, что Россия не может найти своего спасения иначе как в строгом применении самодержавной доктрины. Я высказываюсь с осторожностью.
– Очевидно, – продолжает он, – вы должны считать меня очень отсталым, и я угадываю, что вы полностью симпатизировали Кривошеину. Но либералы, которые стараются показать себя монархистами, которые при всяком случае присваивают себе привилегию на преданность законной династии, являются, с моей точки зрения, самыми опасными. С настоящими революционерами, по крайней мере, знаешь, с кем имеешь дело: видно, куда идешь… Куда бы пошел. Остальные пусть называют себя прогрессистами, кадетами, октябристами, мне все равно, изменяют режиму и лицемерно ведут нас к революции, которая к тому же унесет их самих в первый же день – ибо она пойдет гораздо дальше, чем они думают; ужасом она превзойдет всё, что когда-нибудь видели. Социалисты не одни окажутся ее участниками; крестьяне также примутся за дело. А когда мужик, тот мужик, у которого такой кроткий вид, спущен с цепи, он становится диким зверем. Снова наступят времена Пугачева. Это будет ужасно. Наша последняя возможность спасения в реакции… Да, в реакции. Без сомнения, я оскорбляю ваши чувства, говоря так, и вы из учтивости не отвечаете мне, но позвольте мне сказать всё, что я думаю.
– Вы правы, не принимая моего молчания за согласие. Но вы нисколько не шокируете меня, и я слушаю вас с большим интересом. Продолжайте, прошу вас.
– Хорошо! Я продолжаю. На Западе нас не знают. О царизме судят по сочинениям наших революционеров и наших романистов. Там не знают, что царизм есть сама Россия. Россию основали цари. И самые жестокие, самые безжалостные были лучшими. Без Ивана Грозного, без Петра Великого, без Николая I не было бы России… Русский народ покорен, когда им сурово повелевают, но он не способен управлять сам собою. Как только у него ослабляют узду, он впадает в анархию. Вся наша история доказывает это. Он нуждается в повелителе, в неограниченном повелителе: он идет прямо, только когда чувствует над головой железный кулак. Малейшая свобода его опьяняет. Вы не измените его природы; есть люди, которые бывают пьяны, выпив один стакан вина. Может быть, это происходит у нас от долгого татарского владычества. Но это так. Нами никогда не будут управлять по английским методам… Нет, никогда парламентаризм не укоренится у нас.
– Тогда что же… Кнут и Сибирь?
Мгновение он колеблется; затем с грубым и резким смехом отвечает:
– Кнут?! Мы им обязаны татарам, и это лучшее, что они нам оставили… Что же касается Сибири, поверьте мне, – не без причины Господь поместил ее у ворот России.