Когда она в 1894 году вступила на трон, было уже известно, что она не любит Германии и особенно Пруссии. В течение последних лет она возненавидела лично императора Вильгельма, и на него она перекладывает всю тяжесть ответственности за войну, «эту ужасную войну, которая каждый день заставляет обливаться кровью сердце Христа». Когда она узнала о пожаре Лувена, она воскликнула: «Я краснею от того, что была немкой!..» Но ее моральное обрусение еще гораздо глубже. По странному действию умственной заразы, она понемногу усвоила самые древние, самые характерные специфические элементы «русскости», которые имеют своим высшим выражением мистическую религиозность.
Я уже отмечал в этом дневнике болезненные наклонности, которые Александра Федоровна получила по наследству от матери и которые проявляются у ее сестры Елизаветы Федоровны в благотворительной экзальтации, а у ее брата, великого герцога Гессенского, в странных вкусах. Эти наследственные наклонности, которые были бы незаметны, если бы она продолжала жить в позитивистской и уравновешенной среде Запада, нашли в России самые благоприятные условия для своего полного развития. Душевное беспокойство, постоянная меланхолия, неясная тоска, перепады настроения от возбуждения до уныния, навязчивая мысль о невидимом и потустороннем, суеверное легковерие – все эти черты характера, которые кладут такой поразительный отпечаток на личность императрицы, разве они не укоренились и не стали повальными в русском народе? Покорность, с которою Александра Федоровна подчиняется влиянию Распутина, не менее знаменательна. Когда она видит в нем «Божьего человека, святого, преследуемого, как Христос, фарисеями», когда она признает за ним дар предвидения, чудотворения и заклинания бесов, когда она испрашивает у него благословения для успеха какого-нибудь политического акта или военной операции, она поступает, как поступала некогда московская царица, она возвращает нас к временам Ивана Грозного, Бориса Годунова, Михаила Федоровича, она окружает себя, так сказать, византийской декорацией архаической России.
Около трех часов дня, когда последние отблески дневного света уже погружались в наступавшую вечернюю темноту, я шел вдоль Кронверкского проспекта к французскому госпиталю, находившемуся в самом конце Васильевского острова.
Слева от меня выступает Петропавловская крепость со своими угловатыми бастионами, заваленными сугробами снега, из-под которого едва виднеется плоская крыша государственной тюрьмы. Густой свинцовый туман обволакивает купол собора, в котором нашли прибежище гробницы рода Романовых. Позолоченный шпиль крепости затерялся в хмуром небе. Перед собой, сквозь лишенные листьев деревья пустого и безлюдного парка, я мельком вижу неподвижный покров Невы, скованной большими льдинами.
Словно для того, чтобы обострить зловещее впечатление от хмурого предвечернего часа и мрачной обстановки, справа от меня я прохожу угол безлюдного проспекта, отмеченного невысоким зданием с желтоватыми стенами и с зарешеченными окнами, зданием, от которого веет тайной и позором. Это – «Охрана».
Это вызывающее страх заведение ведет отсчет со дней Петра Великого, который создал его в 1697 году под именем Преображенского приказа. Однако его исторические корни следует искать намного раньше: их можно отыскать еще в византийских традициях и в татарских методах правления. Его первым шефом стал князь Ромодановский, и это заведение немедленно приобрело зловещую репутацию. Начиная с того времени шпионаж, тайное доносительство, пытка и тайная казнь стали обычными и постоянными инструментами русской политики. С самого начала Преображенский приказ стал применять истинные принципы государственной инквизиции, а именно: секретность, произвол и жестокость. В годы правления Петра II, Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны заведение несколько потеряло свою прирожденную мощь, но императрица Екатерина II, «друг философов», не стала тратить лишнего времени на восстановление его тайной власти и его безжалостного характера. Александр II поддерживал этот высокий уровень.
Потребовался деспотический гений Николая I, для того чтобы выяснить, что государева служба, которая уже добилась немалых успехов, все же несовершенна и недостаточна. Сразу же после заговора декабристов он полностью реорганизовал Охрану, которая с тех пор стала известна, как Третье отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Во всех этих реформах можно было проследить влияние прусских методов и тенденцию имитировать прусскую бюрократию и прусский милитаризм. Руководство Третьим отделением было поручено генералу немецкого происхождения, графу Александру Бенкендорфу. (Брат знаменитой принцессы Ливен, подруги Гюзо.)
Ни один самодержец никогда не имел в своих руках более мощного орудия инквизиции и принуждения. После нескольких лет подобного режима Россия по существу стала полицейским государством.