У Личной полиции его императорского величества еще более широкие функции. Этот орган является как бы филиалом могущественной Охраны, но он целиком и полностью подчиняется коменданту императорских дворцов. Его возглавляет генерал жандармерии Спиридович, имеющий под своими командованием 300 полицейских офицеров, которые все прошли стажировку в рядах судебной или политической полиции. Основная задача генерала Спиридовича заключается в том, чтобы обеспечивать личную безопасность монархов, когда они находятся вне своего дворца. Начиная с той минуты, когда царь или царица покидают дворец, генерал Спиридович отвечает за их жизнь. Это особенно тяжкий труд, поскольку Николай II, будучи убежденным фаталистом, благоговейно уверен, что он не умрет, «пока не пробьет час, назначенный Богом», и поэтому разрешает для своей личной безопасности проведение только хорошо замаскированных мер предосторожности и в особенности не терпит явного проявления активности полицейских офицеров, ответственных за его безопасность. Для того чтобы эффективно и хорошо выполнять свою работу, Личная полиция обязана досконально знать организацию, замыслы, действия, планируемые заговоры, всю дерзкую, беспрестанную и тайную деятельность подрывных элементов. В связи с этим генерал Спиридович обеспечивается всей информацией, получаемой Департаментом полиции и Охраной. Чрезвычайная важность его обязанностей также дает ему право посещать в любое время все без исключения административные департаменты и получать от них любую информацию, которую он посчитает для себя нужной. Таким образом, шеф Личной полиции способен обеспечить своего непосредственного начальника, коменданта императорских дворцов, грозным оружием для политического и общественного шпионажа.
Делькассе только что ответил на мою телеграмму от 1 января, в которой я докладывал о своей беседе с Сазоновым относительно возможности вынудить Венский кабинет заключить сепаратный мир. Он дает мне строгие указания не произносить ни одного слова, которое бы побудило русское правительство подумать, что мы не хотим вручить полностью Австро-Венгрию России.
Когда мой советник Дульсе прочитал телеграмму до конца, я сказал ему: «Вы могли бы с таким же успехом почитать новость о военном поражении: она бы не поразила меня больше, чем содержание этой телеграммы!»
Так ли в действительности религиозен русский народ, как это повсеместно утверждается? Это вопрос, которым я часто задавался в уме, и мои ответы на него были весьма неопределенными. Вчера я читал несколько показательных в этом отношении страниц Мережковского в его «Революции и религии», и передо мной вновь предстал этот вопрос.
Мережковский рассказывает, что около 1902 года группа русских, очень верующих и с очень мятущейся душой, организовала в Санкт-Петербурге ряд собраний, на которых под председательством епископа Сергея, ректора Теологической академии, священники сидели рядом с мирянами.
«Впервые, – пишет Мережковский, – русская церковь оказалась лицом к лицу с мирянами, с мирской культурой и обществом не для того, чтобы вынудить мнимое объединение, но чтобы попытаться достигнуть искреннего и свободного сближения. Впервые обсуждаемые вопросы ставились так остро и так мучительно – в поисках совести – со времени аскетического отделения христианства от остального мира… казалось, что раздвинулись стены комнаты и открылись безграничные горизонты. Это скромное собрание, казалось, стало преддверием Вселенского собора. Выступавшие с речами больше походили на тех, кто творил молитвы и провозглашал пророчества. Возникла такая атмосфера энтузиазма, что всё казалось возможным, даже чудо… Следует отдать должное главам русского духовенства. Они поспешили навстречу нам с открытым сердцем, со священным смирением, с желанием понять нас, помочь нам, спасти жертву ошибки… Но демаркационная линия между двумя лагерями оказалась более глубокой, чем мы думали вначале. Между нами и ими мы обнаружили глубокую пропасть, через которую, как оказалось, было невозможно перебросить мост… Мы принялись рыть туннели навстречу друг другу, но не смогли встретиться, так как мы их рыли на разных уровнях. Для того чтобы откликнулась церковь, потребовалось бы нечто большее, чем простая реформа: революция; нечто большее, чем новое толкование: новое откровение; не продолжение Второго Завета, но начало Третьего; не возвращение к Христу первого пришествия, но стремление к Христу второго пришествия. Результатом всего было безнадежное непонимание друг друга. Для нас религия была объектом преклонения; для этих священников она была рутинным занятием. Святые слова Священного Писания, в которых мы слышали голоса громовых раскатов, для них были всего лишь фразами катехизиса, выученными наизусть. Мы думали о лике Христа как о солнце, сияющем во всем своем великолепии: они же удовлетворились темным пятном на венчике старой иконы»[11].