Лера рассмеялась. Искры веселья, видимые только ей, брызнули во все стороны. Они были такие яркие и нарядные, что захотелось поймать хотя бы одну. Лера потянулась к искорке, и при том, что она не пошевелилась и по-прежнему стояла, сунув руки в карманы толстовки, ее руки — какие-то другие, призрачные руки — ухватили искру прямо в воздухе. Что бы с ней сделать? Почему бы не прицепить к гневному изумлению Антона…
А потом захватить пару прядей пунцового смущения от Аринэ, тоже вплести в узор…
И случилось чудо. Взгляд Антона резко потеплел. Уродливые красные пятна на скулах пропали, он улыбнулся открыто и искренне — так, как Лера особенно любила. Так, как он никогда ей не улыбался.
— Извини. Я и правда зря разорался. Тяжелый день.
— Ничего…
Горелов удивленно зыркнул на Антона. Аринэ заулыбалась, взяла Антона под руку. Втроем они пошли прочь по коридору.
Они шли, шли и шли, а Лера смотрела им вслед. Антон постепенно успокаивался, забывал, что только что произошло. Аринэ светилась радостью и и любовью. Лишь Горелов был насторожен и удивлен. Он обернулся на нее перед тем, как они свернули на лестницу. Лера быстро отвела глаза, как будто он мог что-то разглядеть, что-то понять.
Но что он мог разглядеть? Ничего.
Лера была счастлива. Так, как никогда в жизни. Счастье раздувалось внутри как воздушный шарик. Хотелось кричать, нет, хотелось вопить, прыгать, визжать.
Лера подошла к стене, уткнулась в нее лбом. Только не смотреть ни на кого, ни с кем не разговаривать. Как-то удержаться внутри себя. Нужно было отключиться от всего мира, чтобы переварить то, что случилось.
А ведь похоже, что она теперь супергерой.
Историчка Илона Маратовна была истеричкой. Она работала в школе второй год, выглядела как старшеклассница и, видимо, страдала из-за этого. Как иначе можно было объяснить ее вечно суровый голос, готовый в любой момент сорваться на крик, а то и на визг. Отвечать на ее уроках было мукой. Она заваливала дополнительными вопросами, высмеивала и раскидывала тройки направо-налево. Даже Аринэ, безупречная Аринэ несколько раз выходила после истории с красными глазами.
К парням Илона придирались меньше. Тарусов, второй отличник класса, обычно получал не меньше четверки, Антону или Задорину она никогда не задавала каверзных вопросов. Но ее любимчиком был Горелов. Когда Илона вызывала его, можно было расслабиться. Они могли болтать, то есть дискутировать, весь урок, и тогда остальным было нечего бояться.
Сегодня такой удачи не предвидилось. Илона выглядела особенно злобно. Не нужно было изучать ее запавшие глаза, нахмуренные брови, некрасивую вертикальную складку на лбу. Лере было достаточно вихрей, бушевавших над ней. Нити крутились с такой скоростью, что Лера едва успевала выхватывать цвета… Багровый с пятнами аквамарина… Лимонно-желтый… Вспышки вишневого… И черный, очень много черного.
Илона злилась и бушевала, ненавидела всех вокруг, жалела себя, страдала, что ничего нельзя предпринять прямо сейчас, и жадно подыскивала, на кого бы выплеснуть бурю эмоций, которая терзала ее душу.
Герман, слишком громкий, слишком увлеченный разговором с Федей, плюхнулся на парту перед Лерой.
— … А если на три очка больше набрать, то сразу выходишь на следующий уровень…
Он сразу привлекал внимание — как всегда, когда открывал рот. Илона напряглась, хищно улыбнулась… Черные с салатовым нити как полосатые стрелы нацелились в сторону Германа.
Это была катастрофа. Герман признавал только технические предметы. История была для него пустым звуком, о чем он сообщил Илоне на первом же уроке. С прежней учительницей у него проблем не было, но Илона восприняла его заявление как личное оскорбление. Мама с трудом договорилась, чтобы Илона спрашивала его не чаще раза в месяц и заранее предупреждала об этом. Тогда Герман просто зазубривал параграф и отвечал, а Илона стабильно ставила ему четыре. Все были довольны. В последний раз он отвечал на прошлой неделе и теперь мог быть свободен до следующего месяца. Но сейчас… сейчас жажда мщения жадно тянулась к Герману.
Илона собиралась его спросить. Она радовалась тому, что может его спросить. Но Герман не готов. Он не может быть готов, ведь он знает о договоренности и помнит, когда отвечал. Но Илоне не нужен его ответ. Она хочет поиздеваться. Выплеснуть гнев и боль, в которых никто из них не виноват. А Герман — идеальная мишень.
Быстро, не думая о последствиях, не надеясь на успех, Лера потянулась к тоненькой ниточке жалости, которая аквамариновой слезой блестела в ураганном вихре вокруг исторички. Руки, те самые, невидимые никому, кроме Леры, ее руки, прозрачные, ловкие, необыкновенно проворные, бесконечно длинные. Они схватили голубую прозрачную нить, дернули ее резко, вплели ее в белоснежное спокойствие Германа…
Голубая нить стала расширяться на глазах, связывая Германа и Илону.
Выражение ее лица тут же изменилось. Теперь она смотрела на Германа не с хищной радостью, а с состраданием. И тут же ее взгляд скользнул мимо.
— К доске пойдет…
