Это было так просто. Пугающе просто. Всего-то найти нужную ниточку и потянуть. Оставить то, что хочешь, выбросить лишнее. И вот он уже не против, чтобы она пошла с ними в кино. А если сыграть по-крупному? Взять любовь… Ее будет много, когда вернется Аринэ. Взять и забрать себе все без остатка. Что тогда? Антон бросит Аринэ прямо здесь и кинется перед ней на колени?
Хватит ли у нее сил на это?
Невидимые руки жадно потянулись к Антону. Он даже не поймет, что произошло. Бывает же любовь с первого взгляда. Десять лет не замечал Смирнову, а потом вдруг осознал, какая она прекрасная.
На секунду у Леры закружилась голова от восторга и предвкушения. Это было бы чудесно. Если бы не было гнусно, нечестно, неправильно.
Усилием воли Лера заставила руки вернуться. Каждый должен сам выбирать в любви. Как она выбрала Антона. Как он выбрал Аринэ…
И будь, что будет.
Город был на грани. Но и на грани он танцевал. Огоньки уличных фонарей извивались под арабский танец из Щелкунчика. Копыта пролеток отстукивали задорный трепак. В такт увертюре открывались и закрывались тяжелые двери Мариинки. Вальс цветов танцевали разноцветные перья на дамских шляпках. Где-то далеко, за пределами видимого и слышимого мира, шла война, но и там, Алечка не сомневалась, пушки ухали под испанский танец бессмертного Чайковского. Бодро, красиво, метко, и никак иначе.
Сердце Алечки трепетало вместе с городом. Блеск Луны в темных водах, ржание лошадей, редкое тарахтение автомобиля, заливистый женский смех — все было важно, все было загадкой для юной души. Даже война не пугала, а вдохновляла. Сама императрица выучилась на медицинскую сестру, так неужели она, Алечка, не сумеет проявить себя с какой-нибудь стороны, непременно яркой и героической?
Алечке хотелось танцевать вместе с городом, но танцевать, сидя в пролетке напротив родителей, было невозможно. Ей хотелось петь, но мелодия, рожденная в сердце, умирала на губах, стоило посмотреть на мрачные лица Maman и Papan. Они не говорили ничего, кроме ох или ай, когда колесо пролетки попадало на камень или в ямку.
Алечка знала, о чем они думают. Papan переживает о денежных делах. Прямо перед поездкой в театр, когда Maman поправляла пушистую соболиную муфту, вскрылось, что она взяла у Болина и Яна брильянтовый эсклаваж, причем когда за прошлый фермуар с изумрудами еще не было уплачено. Рарап вспылил, много было сказано горячих слов. Но в театр все равно поехали, ложа заказана, да и Львовы обещали быть, а ведь Егорушка Львов… И мысли Алечки, легкие, невесомые, точно кадриль, понеслись от изумрудного фермуара к ясным глазам молодого корнета.
Рарап первым вышел из коляски, подал руку Maman, затем Алечке. Должно быть, пока они ехали, прошел дождь: свет фонарей отражался в редких лужах на дороге. Maman нечаянно вступила в одну, что-то недовольно сказала по-французски. Алечка не расслышала.
Недалеко от парадных ворот стояли двое. Там фонарь не горел, и Алечке были видны лишь силуэты, да огонек папироски. Может, Егорушка, как грозился, опередил их, чтобы всю ночь нести дозор под ее окнами? Сердце кольнул трепет предвкушения. Приподняв край платья, Алечка устремилась за родителями. В сторону темных фигур намеренно не смотрела, так была занята тем, чтобы не вступить в лужу. И только у самых ворот, массивных, кованых по специальному эскизу Papan, услышала смех, мужской, грубый, раскатистый.
Совсем не Егорушкин.
Дверь под трезвон телефонной линии открыла экономка.
— Звонят, Даниил Александрович, — пояснила она очевидное. — Который раз уже. С вами хотят беседовать.
— Кто? — бросил Papan, скидывая пальто.
— Не говорят.
— Наверняка опять твои акции, — сказала Maman с легким презрением.
Алечка помогла ей расстегнуть тугую застежку манто. Ей деятельность отца на бирже казалась захватывающей. Угольные маленькие по двадцать пять, большие сельскохозяйственные по тридцать восемь, продавать не ниже пятнадцати, покупать не выше шести — была в этом своя, особая магия, ничуть не хуже, чем в брильянтовом эсклаваже от Болина. Может, даже лучше, ведь именно благодаря звонкам отца Болину будет заплачено сполна.
Голос Рарап, доносившийся из открытой двери кабинета, зазвучал тревожно.
— … Как уезжать? Куда?
Maman, проходившая мимо кабинета, с раздражением захлопнула дверь. Алечка так и осталась стоять у большого зеркала. Она больше не слышала слов, только приглушенный голос Papan, и оттого тревога только усилилась. Maman неторопливо шла к лестнице. Хвост ее атласного платья волочился по полу, размазывая мокрые следы, которые оставлял ее ботинок на узорчатом паркете. Было что-то в этом следе неправильное, но что, Алечка никак не могла понять. И только когда Maman стала подниматься по мраморным ступенькам лестницы, Алечка увидела, в чем дело.
Следы от ботинка были красного цвета.
