— Тебе незачем утруждать себя коньками, Жоржи, ты можешь посидеть в школьной комнате и позаниматься сложением. Зачем ты переделал то, что я написала, ужасный мальчишка? Должно быть, ты от природы испорченный мальчик. Если бы твой отец платил за двоих, то и этого было бы мало за труд держать такого скверного мальчика, который портит других учеников!
Она повела меня в классную комнату, втолкнула меня туда и заперла дверь.
Я целую неделю ждал пятницы. Я слышал, как другие мальчики веселились и развлекались. Огонь потух. Я чувствовал такую тоску по дому, что мне казалось, я разлечусь на десять тысяч кусков. При каждом числе, которое я должен был складывать, слезы мои падали на аспидную доску[33], так что мне не нужно было смачивать губку водой. Мои пальцы так одеревенели, что я открыл дверцу от печки, чтобы посмотреть, горит ли еще огонь — там был только один уголь. Я разорвал свою тетрадь и сверху положил линейку, она чудесно разгорелась. Я бросил туда еще несколько арифметических тетрадей, пока совсем не согрелся. Но когда я захотел закрыть печку, старая заржавевшая дверца отвалилась. Я больше не мог ее закрыть. Дым пошел ужасный.
Я кричал и кричал, потому что мне щипало глаза, потом я стал задыхаться. Я начал стучать в дверь и кричал, чтобы миссис Питкинс меня выпустила. Но она ушла в город с ключом в кармане. Мисс Гавен сказала, чтобы я открыл окно и высунул голову, пока она позовет человека, чтобы он отпер двери. Но окна замерзли и не открывались. Она кричала мне:
— Разбей окно, Жоржи, пока ты еще не задохся!
Услышав это, я почувствовал облегчение. В десять минут не осталось ни одного цельного стекла во всех пяти окнах. Пришел человек и взломал дверь. Профессор побледнел от злости, когда увидел разрушение.
— Зачем разбил ты все стекла, маленький дурачок? — спросил он меня. — Мне понадобится целая неделя, чтобы привести в порядок комнату. Но я пошлю счет твоему отцу.
— Адония[34], — сказала миссис Питкинс, — не думаешь ли ты, что было бы умнее сейчас же отослать мальчика вместе со счетом? Мы совсем разоримся, если оставим его до конца года. Я жалею, что не позволила ему кататься на коньках. Может быть, он провалился бы и утонул!
Я, кажется, никому не нужен. Мои прислали меня сюда, потому что не хотели держать дома, а теперь миссис Питкинс желает, чтобы я умер. Но я придумал, что мне делать. Я раз прочел в газете: «Желают усыновить здорового мальчика». Я напишу письмо в газету, чтобы кто-нибудь меня усыновил. Скажу, что я здоровый. Никому не придет в голову, что я такой скверный. Меня будут считать хорошим маленьким мальчиком. Сегодня же вечером напишу. Джек отнесет мое письмо в газету:
«Здоровый мальчик желает быть усыновленным. Обращают более внимания на хорошее обращение, нежели на вознаграждение».
Вот так сцена была вчера, когда я вернулся домой! Они сказали кондуктору, чтобы он присматривал за мной, и последние слова профессора были:
— Хорошенько смотрите за этим мальчиком, кондуктор! Это ужасный ребенок, я должен был исключить его из моей школы.
И когда кондуктор пришел пробить мой билет, он, улыбаясь, спросил меня:
— Что это ты наделал, мальчик, за что тебя выгнали? Ты выглядишь невинным, как овечка. Поверить нельзя, чтобы ты был такой уж безобразник!
И похлопал при этом меня по спине.
— О, я наделал целую кучу ужасных вещей, — отвечал я ему. — Я причинил профессору большие убытки из-за его париков, но все это были только случайности, я никогда не шалил нарочно! Мне просто не везло. Я очень несчастен, — прибавил я с глубоким вздохом. — А последнее происшествие, которое случилось со мной, так совсем сломало спину верблюда — этой миссис Питкинс.
— Хорошо, — сказал он, — когда я освобожусь, вернусь сюда и ты расскажешь мне, как это случилось.
Итак, он вернулся и уселся на другом конце скамьи.
— Поверите ли, господин кондуктор, — сказал я, — чтобы можно было исключить маленького мальчика, действительно доброго, хорошего маленького мальчика только за то, что он взял из кухни кусочек сырого теста?
— Ну, это уж, конечно, слишком, — сказал он несколько задумчиво.
