К сожалению, теперь мы уже не сможем продолжить наш с Олей разговор. Вернее, это был монолог, ей хотелось выговориться и оправдать бесцельные, как она в результате поняла, годы. Человеку только кажется, что он делает добро исходя из интересов того, кому он предлагает свою помощь. В первую очередь он хочет удовлетворить свою собственную потребность в полезном деянии. Именно так произошло и с Ольгой. Поступив, как декабристка, она не нашла нужного отклика на свой самоотверженный поступок. Вернулась разочарованная и несколько обескураженная. Теперь я ее хорошо понимаю. Любовь, нежность нельзя заставить принять. В этом мы оказались с ней по-идиотски похожи. Ее залихватская решительность никому не помогла, а ее жизнь… Я вскочила и снова стала бегать от калитки к скамейке. Неужели и меня ждет такой финал? Дом как-то наклонился или уже мне мерещится, кошка или кто-то еще прошуршал в трескучих листьях. Надо убираться отсюда… Пока я предавалась воспоминаниям, наступила ночь. Холодно, безмолвно, страшно. Лучше уж я пойду в дом…
Дом был, как всегда, пуст, только кое-где прорванная паутинка оповещала о том, что иногда здесь появлялись люди. Надеюсь, сейчас никому не придет в голову сюда заявиться. Или лучше, чтобы пришли?
Тот наш разговор с Ольгой остался незаконченным. Она успела только сказать, что, скорее всего, у Дани через короткое время все изменится. А ей надо что-то предпринимать, так как она не закончила институт и ее без диплома в столичный театр не возьмут.
— А как ты жила? — спросила Ольга.
— Так же, как и до твоего отъезда. Ничего не произошло.
— Ты думаешь? Кстати, Даня о тебе спрашивал и просил передать привет и благодарность, что ты навещаешь Руфу.
— Ему не за что меня благодарить. Я делала это не так уж регулярно, да и Руфа прекрасно справляется с проблемами сама. Смотри, как она оживленно беседует с Андреем Сергеевичем.
— Думаю, они опять плетут заговор против судебной системы, — засмеялась Ольга. — Дай бог, у них получится.
Странная вещь неловкость. Вроде бы и можно задать вопрос и есть надежда, что тебе на него ответят, но я всегда боялась оказаться неделикатной или излишне любопытной. И получить справедливый отпор. Теперь, вспоминая людей, которые меня окружали, я понимаю, что не знала про них почти ничего. Возможно, я не наблюдательна. Но, скорее всего, я давала им возможность предстать передо мной такими, какими они хотели казаться. Да и самой мне спокойней было видеть лишь внешнюю сторону, не пытаясь заглянуть внутрь. Сейчас я за это расплачиваюсь, а винить некого. Скоро моя примитивная исповедь подойдет к концу. Как это обычно бывает, после томительного ожидания яркая вспышка возникает внезапно.
Неизвестно, кто больше волновался в день Митиного первого выступления на сцене оперного театра. Во всяком случае, я уже с раннего утра перемерила все имеющиеся у меня наряды и пребывала в отчаянии — надеть нечего. И пожаловаться некому, мамуля уехала в санаторий. Я решила позвонить Леночке и попросить приодеть меня.
— Ленок, не знаю даже, как обратиться с такой деликатной просьбой, но выхода нет, поэтому буду наглеть…
