Наступил долгожданный вечер. Сейчас не могу оценить ни качество спектакля, ни разговоры публики. На сцене стоял Митя. Ему безумно шел костюм испанского идальго. Хотя, мне кажется, кого бы ни пришлось изобразить младшему Шабельскому, ему все удалось бы. После весьма благосклонного приема компания, как это и полагается, отправилась за кулисы. Впереди, оторвавшись от всех, шествовала Анна Николаевна. В течение всего спектакля она не столько созерцала своего сына на сцене, сколько с подозрением оглядывала публику, пытаясь запомнить реакцию зрителей и уж после разобраться с «истинными целителями» Митиного творчества. За ней отрешенно и как-то буднично семенил Владимир Анатольевич. Было непонятно, рад он, доволен, горд и, вообще, он с нами или опять в своей скорлупе обиженного на жизнь. На приличном расстоянии, так как не хотела расталкивать публику, выходящую неторопливо из зала, двигалась наша группа, ведомая Руфиной. Бабушка была довольна и очень взволнована. Она теребила дрожащими руками сигарету и то открывала, то закрывала свой старомодный, шитый стеклярусом ридикюль. Я не стала бросать свой букет к ногам Мити на сцену. Я надеялась лично вручить тщательно подобранные цветы и провести разговор со значением. Я уже знала, что напишу в интервью, разрешение на которое мне удалось выпросить у журнального редактора, сославшись на близкое знакомство с дебютантом. Тихая радость плескалась во мне до входа в гримерку.
— Заходите все, сейчас придут фотографы и еще какие-то журналюги, — самодовольно заявил оперный певец.
Страшно раздувая щеки от удовольствия и гордости, Митя не замечал вокруг никого. Он опьянел от счастья. Анна Николаевна находилась приблизительно в таком же состоянии, и оба они были уже готовы позировать еще не прибывшим папарацци.
— Ты в восторге? — спросила Руфа, пристально глядя мне в глаза.
— Я в восхищении, — подыграла я несколько обескураженной бабушке столь быстрым преображением внука из нормального молодого мужчины в самодовольного павлина. — И что, ничего не меняется в отношении?
— Его можно понять, все-таки первое выступление, — смущенно пробормотала я, довольно глупо чувствуя себя с огромным букетом, из-за которого и меня не очень хорошо было видно, и мне не все удавалось рассмотреть. Наконец я пробилась к премьеру.
— Митя, я тебя поздравляю. Нам надо договориться об интервью. Надеюсь, оно тебе не повредит.
— Лерочка, конечно! Давай цветы. Надеюсь, они мне? — веселился Шабельский.
В тот момент, когда мы уже начали прикидывать время нашей «деловой встречи», костюмерша тихонечко подошла к Мите и взволнованно, указывая на дверь, что-то шепнула ему на ухо. Митя вышел стремительно, и по его спине было видно, что он очень напряжен.
— Ну поздравляем, желаем, гордимся. Что еще говорят в таких случаях? — негромко и не очень почтительно сказал один из двух джентльменов, одетых в абсолютно одинаковые костюмы в тонкую полоску.
Если бы не разные цвета рубашек и галстуков, их в этом затемненном коридоре можно было принять за двойняшек.
— Теперь, уж извини, о деле. Когда будешь отдавать долг? Ты просил до премьеры — она, шва богу, состоялась. И…
— Послушайте, мне кажется, сейчас не лучшее время и не место для обсуждения этого. Я завтра к вам приеду и тогда…
— А что, Дмитрий Владимирович, будет тогда… У вас есть деньги?
— Я почти достал.
— Не понимаю, — продолжал тихо гневаться собеседник.
— Мне нужно несколько дней. Хотите, дам расписку, — умолял Митя.
От Митиного униженного положения меня стало лихорадить.
— Нам не нужна расписка. Мы тебя, дорогой, и так достанем. У тебя три дня. Старайся лучше, — с угрозой сказал незнакомец.
«Двойняшки» развернулись, как по команде исчезли. Я подумала, что они бывшие военные. Вдруг на руку Мити, которой он хотел открыть дверь, легла тяжелая рабочая женская ручища.
— И им ты тоже должен? Хорошо. Куда подевался? У бабки не кажешься. Мне что, тебя по всему городу подкарауливать?
— Сама виновата! Я тебе сказал, что все сделаю. Прекрати ныть. Лучше помоги.
— Это чем же я могу тебе помочь?
— Сейчас объясню, — он склонился к самому уху женщины.
Дальше трепетный разговор премьера и молочницы мне был не слышен. Да и я безумно струсила. Сейчас увидят, и будет скандал. Кроме того, Руфа обязательно меня хватится. Не зная, как скрыть переполнявшие меня чувства, я «надела» лицо и вернулась к гостям.
— Что происходит? — сразу же подошла она с вопросом. — Мне так и не удалось подступиться к собственному внуку. Что он там делает?
— Я вообще-то ходила в туалет. Но, по-моему, он разговаривает с коллегами, — постаралась я как можно искреннее соврать.
