"Ну, напрасно; такой матери всё равно незачем писать", -- с досадой подумала я. И сколько мы ни говорили -- я никак не могла понять причины неудовольствия брата. Никаноров пожимал плечами, беспомощно разводил руками с видом угнетённой невинности: видите сами, как трудно с таким характером. И так как брат платит ему за пансион довольно высокую плату, то я ясно увидела его тактику. Ему не хотелось самому ничего говорить против брата как выгодного пансионера, и в то же время он не хотел показать этого мне. Поэтому он избрал позицию среднюю: всё сваливал на брата, на его капризы, оставаясь сам в стороне. Я была в очень затруднительном положении, и кто прав, кто виноват -- становилось невозможным разобрать.
-- Скоро придёт из гимназии ваш брат. Поговорите с ним сами, -- сказал, наконец, Никаноров, провожая меня в его комнату.
Ждать пришлось недолго. Высокий юноша с ранцем на спине вошёл и небрежно швырнул его в угол.
-- А-а... -- протянул он, увидев меня.
Я радостно бросилась к нему на шею. Как-никак, а всё-таки очень люблю этого юношу, который причинил мне столько горя и хлопот.
-- Шура, милый, здравствуй, я...
Он высвободился сильным жестом из моих объятий, передернул плечами и сел.
-- Без нежностей, пожалуйста. Из дому? Маменька послала разбирать мои дела с Никаноровым?
Он расставил ноги, упёрся руками в колено и смотрел на меня в упор. Серая гимназическая куртка оттеняла его свежее, миловидное лицо, которому не хватало правильности линий.
Голубые глаза сверкнули из-под тонких чёрных бровей:
-- Так вот мой ответ: убирайся отсюда с чем пришла!
Я пробовала успокоить его, уверить, что и не думаю вмешиваться в его дела, что только исполняю поручение.
-- Ну, хорошо, я отвечу, -- сказал, наконец, брат и вдруг заговорил патетическим тоном: -- Живу я у Никанорова уже второй год, и он обращается со мною точно с чужим. Мне так тяжело. Поэтому я хочу бросить его и уйти к другому. Я не хочу у него жить. Нельзя сказать, что мы поссорились, но мы и не сходились.
Я знала, что Никаноров строг и не одобряет увлечения брата театром. Поэтому надо было проверить, насколько брат искренен, и не играет ли ловкой комедии, чтобы перейти на житье к другому, более снисходительному воспитателю.
-- Шура, милый, но если тебе так тяжело живётся -- отчего ты не напишешь мне? Ведь ты знаешь, что я всегда готова помочь тебе чем могу.
-- Я тебе ещё прошлым летом сказал, что не хочу с тобой иметь дела
-- Так ты ещё помнишь эту глупую ссору? Пора бы забыть, я успела даже совсем забыть, в чём дело, -- с удивлением сказала я.
-- Она забыла! скажите, пожалуйста! Рылась в моих бумагах, читала мою драму, -- и потом ещё станет уверять, что забыла! -- вскричал брат тоном прокурора, уличающего преступника. Он был наивно убежден, что всякая мелочь всю жизнь важна и её необходимо помнить. Ему и в голову не приходило, что в Париже, в университете -- можно было забыть об его тетрадках.
-- Шура, да ведь я тогда же сказала тебе, что перерыла твой ящик по ошибке, -- никакой твоей там драмы не читала и не видала...
-- Врёшь!
-- Шура?!
-- Врёшь, подлая лгунья! Нечего выворачиваться. Как я тебе сказал, -- ты мне больше не сестра,-- так и будет. И ни ты, ни твоя заграничная жизнь меня не интересуют, и дела мне до тебя никакого нет.
Я совсем растерялась. Эта сухость и грубость натуры сказывалась в нём с детства и к восемнадцати годам только развились. Напрасно старалась я доказать ему, что это глупо, что я неспособна на нечестные поступки, приводила в доказательство любовь и уважение, которыми пользовалась на курсах. Брат был непоколебим.
-- Ну, как хочешь, -- сказала я наконец, -- я не стану насильно навязывать тебе братских чувств. Но раз мать меня послала узнать о тебе -- надо же сказать ей что-нибудь.
-- Можешь передать ей, что я решил гимназию кончить -- я теперь пришёл к этому убеждению, -- со снисходительною важностью произнёс брат.
Он пришёл к этому убеждению только в восемнадцать лет, после девятилетней борьбы с учащим персоналом двух гимназий, кое-как, правдами и неправдами добравшись до шестого класса.
-- Наконец-то!
Брат не понял сарказма моего тона. И весь преисполненный важности от природы ограниченного человека, нахватавшегося "верхушек", продолжал:
-- Я готовлюсь к сцене или к опере, ещё не знаю куда. У меня, говорят, прекрасный баритон. Но в императорское театральное училище, если без среднего образования, надо держать конкурсный экзамен. А мне не выдержать. Так уж лучше гимназию кончу. Так маме и передай. Пусть она не беспокоится.
-- Хорошо. Передам.
-- Ну, а теперь -- и разговаривать больше не о чем. Можете отправляться.
Эта дерзость, это самодовольство, самоуверенность ограниченного ума -- до глубины души возмутили меня. И мне захотелось доказать ему, что в сущности он сам не прав, что вся его жизнь построена на несправедливости закона.
