-- Я-то в Извольск?! да что ты, Лиза, -- сказала Надя тоном, в котором ясно выражался страх при одной мысли -- как это она поедет в Извольск, чтобы там вести самостоятельные переговоры с воспитателем брата. Возражать была бесполезно. Я вздохнула.
27/14 марта.
Всё было по-старому в этой квартире, из которой я буквально убежала на курсы. Ни одна мебель не передвинута, ни одна лампа не переставлена; только прислуга новая: кухарки и горничные не могут уживаться с таким характером.
Я вошла в спальню -- это была когда-то моя комнатка, вся оклеенная светлыми обоями, с белыми кружевными занавесками и цветами на окнах, весёлая и ясная, как майское утро. У меня мороз пробежал по коже, когда я переступила порог этой комнаты, где столько пролито было слёз в годы ранней молодости, где в ответ на слова: "я хочу поступить на курсы" -- слышала: "будь публичной девкой!", и от звонкой пощёчины искры сыпались из глаз.
-- Терпите, терпите...-- слышался кругом благоговейный шепот родни, преклонявшейся пред силой родительской власти... -- Христос терпел и нам велел...
Нет, -- не всё же терпеть!
Прошло время, выросла воля, высохли слёзы... и я, в день совершеннолетия, ушла из этого дома с тем, чтобы более туда не возвращаться...
Теперь комната была обезображена тяжёлыми тёмными занавесками на окнах; загромождена безвкусной мягкой мебелью, обитой полинявшим от времени кретоном. Хорошо знакомый мне низенький шкафчик, битком набитый лекарствами, стоял у постели и на нём по-прежнему -- свежая склянка из аптеки Шнейдера...
Мать сидела на диване. Она слегка приподнялась при моём входе.
-- Здравствуйте, ю-рист-ка, -- с насмешкой протянула она, по привычке протягивая руку для поцелуя.
Я смотрела на неё.
За эти пять месяцев болезнь сделала своё дело: организм истощился ещё больше, кожа на лице слегка сморщилась и пожелтела, уши стали прозрачнее. И вся эта фигура -- худая, вся закутанная в тёплые шали -- представляла что-то жалкое, -- обречённое на медленное умирание...
Сердце болезненно сжалось и замерло... Мне стало жаль эту женщину, жаль, как всякого больного, которого я увидела бы в больнице... Но зная, как она боится смерти, я сделала над собой усилие, чтобы ничем не выдать своего волнения.
-- Здравствуйте, -- тихо ответила я, целуя пожелтевшую худую руку, и села напротив. -- Как ваше здоровье?
-- Ни-че-го... Как ты живешь в Париже?
-- Хорошо.
-- Приехала делами заниматься после бабушки?
-- Да.
-- Когда уедешь?
-- Не знаю ещё... там видно будет, как всё устрою.
Воцарилось молчание. Нам больше не о чем было говорить друг с другом.
-- Постой. Ты должна съездить в Извольск. Там Александр опять что-то с воспитателем напутал... Экий мерзавец, -- вторую гимназию меняет и всё не может ужиться, -- проговорила мать. <...>
-- Хорошо. Съезжу. До свиданья.
Вечером бабушка помогла мне разобрать вещи и приготовить что нужно для небольшой поездки.
Ярославль, 30/17 марта.
Ох, как устала. Точно не двести верст по железной дороге проехала, а прошла тысячу пешком. И как скверно на душе. Когда думаешь -- какая масса усилий и денег тратится на образование всяких умственных убожеств и ничтожеств потому, что они родились от состоятельных родителей; с какой бы пользой для страны могли быть употреблены они иначе!
Когда извозчик повёз меня с вокзала в гимназию, дорогой он выболтал все новости города Извольска вообще и гимназии в частности.
-- Сказывали, инспектор новый, -- из Питера... ве-ежливый такой... подтянет, говорят, распустил, знать, старый-то гимназистов больно.
Я с тревогой соображала, поладит ли мой братец со столичным педагогом и имеют ли какие-нибудь отношения его неприятности с воспитателем, у которого он помещён на пансион, с новым инспектором... Старый, тот, который был тому два года назад, когда я переводила брата в эту гимназию, был человек простой и недалёкий. Теперь этот... да ещё из Питера... как-то надо будет с ним говорить? Чего придерживаться?
Извозчик подъехал к гимназии. Я поднялась по лестнице в приёмную. Служитель пошёл "доложить" инспектору. Через несколько минут дверь отворилась, и на пороге показался человек среднего роста в золотых очках и форменном вицмундире щеголеватого, столичного покроя. Лицо его с высоким покатым лбом, прямым, выдвинутым вперёд носом, тонкими поджатыми губами, так и дышало той своеобразной неутомимой педагогической энергией, которая выражается в умении "следить" и "подтягивать". Его глаза, казалось, видели насквозь всё существо ученика и даже его ум и сердце.
"Поладит ли с таким наш Шурка?" -- мелькнула у меня в голове тревожная мысль.
И, стараясь произвести как можно более благоприятное впечатление, я грациозно поклонилась, улыбнулась.
Чиновный педагог, видя хорошо одетую молодую даму в трауре, да ещё приезжую, не захотел ударить лицом в грязь.
Он тоже приятно улыбнулся, поклонился с утончённой любезностью, придвинул кресло.
-- Чем могу служить?
