-- Ты обвиняешь меня в нечестности, а честен ли ты сам?! Подумай только: мы, сестры, получили наследство после отца только седьмую часть, тогда как ты и брат Володя -- всё остальное. Ты можешь учиться и платить дорого за пансион только потому, что у тебя денег вдвое больше нашего, тогда как мы, сестры, -- как учились? и где? -- По самым дешёвым ценам, без новых языков. На что ты тратишь свои проценты? На театры, на извозчиков... тогда как я в Париже едва свожу концы с концами, и всё-таки мне не хватает годового дохода, беру из капитала. А ведь мы дети одного отца. Вот ты и подумай -- раз ты спокойно пользуешься своими деньгами, которые дал тебе устаревший закон о правах наследства -- честен ли, справедлив ли ты сам?
-- Ф-ф-ью! Вот она о чём заговорила! Ну уж это дудки! Мне деньги, брат, самому нужны. А тебе не хватает -- так заработай, ха, ха, ха! -- и он нагло и дерзко рассмеялся.
Я крепко стиснула зубы и сжала руки, задыхаясь от негодования. Вот к чему привели все старания, все заботы об его образовании! Только к тому, чтобы было одним дипломированным подлецом на свете больше!
-- Посмотри, сколько я покупаю книг! -- и он широким жестом указал на полки.-- Сколько я в долг даю! -- хвастался брат. -- Ещё недавно дал полтораста рублей...
-- Но ведь ты великодушничаешь на чужой счёт! Если мать с детства не внушала тебе понятий честности и справедливости, я говорю тебе это -- я, твоя старшая сестра. И ты ещё смеешь упрекать меня в нечестности, тогда как сам, сам...
Голос мой оборвался, я не могла продолжать от рыданий -- и отвернулась, чтобы скрыть выступившие на глазах слёзы.
-- Без драм, пожалуйста. Я своих слов не изменяю. Разговор наш кончен, можете отправляться.
Брат сел в кресло у письменного стола и закурил папиросу. Оставалось только -- уйти и уехать.
***
Передала матери, что ей нечего беспокоиться, что дела брата идут хорошо.
-- Чего же он пишет такие письма, негодяй! Только здоровье портит, беспокойство причиняет!
Теперь она, наверно,
...пишет себе на отраду
Послание, полное яду *. <...>
{* "Изменённая цитата из баллады А. К. Толстого "Василий Шибанов" ("Поспело ему на отраду / Послание, полное яду...").}
6 апреля/24 марта.
<...> Вечером мы с бабушкой сидели за чаем. Я рассказывала ей о своей поездке {В Кострому для утверждения духовного завещания покойной бабушки в Окружном суде.}; она молча слушала и вздыхала с каким-то особенным взволнованным видом.
-- Бабушка, милая, что это вы? -- спросила я.
-- Ничего, Лиза, ничего... так.
-- Да вы скажите, допытывалась я. -- Случилось что-нибудь? неприятность какая? да?
Бабушка молча покачала головой, и вдруг сказала серьёзно и торжественно:
-- Вот бабушка твоя и умерла... честь честью, как следует быть: и причастили её, и завещание написано, и в нём никого не забыла -- и вам оставила, и бедным, и Саше и на помин души... Хорошо... дай Бог всякому такую кончину. Вот я теперь и думаю... про твою маму, плоха она стала, -- ах, плоха. Пора и о завещании подумать. Ведь у неё денег-то немало. Опять всё мальчикам пойдёт, как после отца... велика ли ваша восьмая часть? Опять же в церкви надо бы, в монастырь, на помин души. Пора и об этом подумать... Живём -- грешим, после смерти кто помолится? Вы, молодые, в Бога не верите... -- Ох, надо, надо Саше подумать об этом... поговорила бы ты с нею, Лиза.
-- Бабушка, что вы говорите? -- в ужасе вскричала я. -- Да разве можно говорить с ней об этом? Ведь вы знаете, как она смерти боится...
-- А Бога она не боится? Как подумаешь, будет лежать в могиле... без вечного поминовения... как собака какая, прости Господи.
Голос бабушки дрогнул, и она заплакала.
-- Бабушка, дорогая, поймите, что это -- немыслимо. Ведь вы же знаете, она всю жизнь прожила, делая только то, что ей нравилось... смерти она боится до безумия... всю жизнь лечилась от всяких болезней -- и действительных, и воображаемых. И вдруг говорить с ней о завещании! Да что вы, что вы, бабушка! Пусть уж лучше я сама дам за неё, куда вы велите -- на всякие поминовения. Только молчите, только не говорите с нею об этом!
Но у бабушки свои убеждения. Её горячая, наивная вера придаёт ей твердость фанатика... Она молча покачала головой...
-- А Бог-то! а грехи-то! а вы, дочери, чем же хуже сыновей? хоть бы о вас подумала, пожалела бы. Шутка ли, законы-то какие, всё у вас для братьев отымают... Нет, коли ты не хочешь, я уж сама с ней поговорю.
-- Этого ещё только не хватало!
Я в отчаянии умоляла её ничего не говорить. Бабушка молчала. Она, очевидно, раскаивалась, что завела со мной этот разговор, а теперь я мешала привести ей в исполнение, очевидно, уже назревшую мысль. Что-то будет? Как устроить так, чтобы она и в самом деле не вздумала высказать матери своих мыслей? Как помешать? Не пускать её одну без себя ехать к матери? Но как это устроить? Пожалуй, со своей стороны, бабушка догадается, рассердится и всё-таки поедет.
8 апреля/26 марта.
