-- О, нет, нет, мсье, я больше не приду, -- быстро прервала я его. Мне стало уже невыносимо слышать его слова... эти лживые слова... -- Да, я не приду больше. Зачем? ведь у вас нет времени. Вы должны сдавать свои экзамены....
-- Экзамены? Но для интернов они ничего не значат, это -- пустая формальность. Я занят другой работой... Вот... Он взял огромный толстый том, раскрыл его и показал свою фамилию среди многих других.
"Dermatologie" -- прочла я заглавие крупными чёрными буквами.
-- И ещё это,-- добавил он, взяв со стола корректуру... Подав руку, я простилась. Он проводил меня до дверей.
И, уходя, я почувствовала, что не увижу его больше никогда... никогда.
И медленно сошла я с лестницы, и пошла по avenue d'Orleans, с наслаждением вдыхая свежий вечерний воздух.
Если б он знал -- сколько раз тихой летней ночью проходила я мимо его дома... если б он знал, если б он знал!
17 января, пятница.
На меня нашло какое-то отупение. Страдание дошло до высшей точки, и дальше идти некуда.
Я люблю человека чуждых убеждений, которому непонятны самые дорогие, самые заветные мои убеждения... люблю француза, с извращённым взглядом на женщину.
18 января, суббота.
Если нет сил для жизни -- надо умереть. Нельзя занимать место в этом мире, которое с большей пользою могут занять другие.
19 января, воскресенье.
Когда стрелка подошла к часу, -- я машинально пошла в Брока. Мне стоило страшного усилия, чтобы разговаривать спокойно с мадам Делавинь. Потом прошла к Анжеле. И та, болтая обо всех новостях, происшедших в госпитале, сказала:
-- А между прочим, знаете? Месье Ленселе женится на родственнице доктора Д., на племяннице его жены. Очень хорошенькая, воспитывалась в монастыре. Очень его любит и ревнива страшно. Уже и теперь забрала его в руки... Теперь он далеко пойдёт!..
Я досидела до конца приёмного часа. И пошла домой.
На душе вдруг стало как-то покойно...
Что-то умерло во мне... Да я сама больше не живая.
Я прожила на свете целую четверть века и ещё два года... срок достаточно долгий для такого бесполезного существа.
Сколько ошибок сделала я в жизни! И кажется мне, что вся моя жизнь была одной сплошной ошибкой, бессмысленной загадкой, которую пора, наконец, разрешить.
Я и решаю... раз навсегда...
Кто пожалеет меня?
Те немногие интеллигенты, которых я знала. Но они, вечно занятые "принципиальными вопросами" или собственной личной жизнью, -- никогда глубоко не поинтересовались моею душою, моим внутренним миром... Они не поймут и осудят... осудят беспощадным судом теоретиков, которые всё стараются подвести под определённые рамки.
Семья? Да разве она есть у меня? О матери и говорить нечего... Братья? Здоровые, жизнерадостные, ограниченные юноши, для которых я была как бельмо на глазу... Валя? У неё двое детей -- залог будущего, источник радостей, надежд и печалей, который скоро изгладит следы горя.
Меня пожалеют разве только бабушка, тётя и бедная забитая Надя.
Надя будет горько плакать над моей могилой, и никогда не поймёт, отчего это Лиза, которой, кажется, дано было всё, чего она хотела -- и на курсах была, и за границу поехала, и вела такую самостоятельную жизнь, -- отчего это Лиза вдруг покончила с собой... Бедная, милая сестра! авось, она выйдет замуж, и в новой жизни -- скорее забудет меня. А бабушка -- милая, наивная старушка! Она вместе с тётей будет с ужасом молиться об упокоении моей "грешной души", и, наверно, обе будут глубоко убеждены, что, не поступи я на курсы, -- всё было бы иначе, что всё это последствия курсов...
Да ещё искренно пожалеет обо мне бедный Андрэ. Мне жаль его, я всё-таки любила его... немножко... и его любовь доставила мне несколько хороших минут в этой жизни... Спасибо ему!
А Кларанс? она будет рассказывать своим друзьям убеждённым тоном, что я возвращусь в этот мир в другом виде, и, пожалуй, увидит меня на дворе... <...>
Всё готово. Письма написаны.
Я отворила окно. Стоит холодная зимняя ночь. Как хорошо, как тихо кругом. И страшно мне кажется, что завтра в это время я уже не буду существовать. Страшно... Чего я боюсь? Боюсь перешагнуть эту грань, которая отделяет мир живых от того неизвестного, откуда нет возврата...
Если бы он мог быть моим -- моя измученная душа воскресла бы к новой жизни, но этого быть не может -- следовательно, незачем и жить больше...
Но если выбирать между этой жизнью, которая вся обратилась для меня в одну страшную тёмную ночь, и этим неизвестным... жить? -- нет, нет и тысячу раз нет! По крайней мере, покой и забвение... их надо мне.
А долг? а обязанности по отношению к родине? -- Всё это пустые слова для тех, кто более не в силах быть полезным человеком...
Родина, милая, прости...
И ты, любовь моя,-- прощай!
Последняя мысль -- о нём... на его родном языке... --
