Познакомилась со студентом Э-тейном и впервые рассказала постороннему человеку, на какие курсы хочу я поступить и какие препятствия представляются мне. Я говорила с мужеством отчаяния: мне решительно не к кому обратиться за советом. Какова же была моя радость, когда он отнесся ко мне с полным сочувствием и даже дал адрес знакомой курсистки. Из моих слов Э-тейн ясно видел всю мою беспомощность, и невольно, в ответ на его мысли, которые я угадывала, -- рассказала ему, как строго, замкнуто проходит моя жизнь, как трудно мне знать что-нибудь, и как относятся мама и мои родные к моему желанию. -- "Да это целый роман, -- смеясь, сказал он. -- Героиня за четырьмя стенами, не знающая действительной жизни". -- "Да, героиня без героя", -- подтвердила я. Очевидно, ему мало были знакомы нравы купеческого круга, и я увлеклась своим рассказом о наших предрассудках. -- "И вы могли вести такую жизнь? Знаете, я бы на вашем месте сбежал, честное слово!" -- возмутился студент. -- "Но бежать ведь совершенно бесполезно: все бумаги были у мамы, меня всё равно не приняли бы на курсы..." -- "Ну, вы написали бы письмо какому-нибудь студенту с просьбой избавить вас от такой обстановки". -- "Как? что вы говорите? писать студенту? -- искренно удивилась я (подобная мысль и в голову не могла мне придти -- до того во мне сильны привитые воспитанием понятия о приличиях). -- Да зачем же?" -- "Да затем, что он по человечеству должен был бы помочь вам, как всякий благородный человек". -- "Но... писать студенту, ведь это неприлично", -- возразила я. -- "Э, бросьте вы там ваши прилично и неприлично; идти напролом -- вот и всё! И если вы добьётесь своего -- поступите на курсы, -- то, так сказать, уже во всеоружии", -- заключил Э-тейн. -- "Это как же?" -- "Очень просто: языки знаете, материально вы обеспечены". -- "Ну, нельзя сказать, чтобы вполне", -- прервала я, вспомнив свои опасения, что на 700 рублей я едва ли проживу в Петербурге. -- "Всё-таки рублей на 500 в год можете рассчитывать?" -- "Могу", -- сказала я, и мне стало совестно, что мне не хватит средств. Ведь живут же люди! -- "Ну, вот; желание учиться у вас, конечно, есть, иначе вы бы и не шли на курсы?" -- "О, конечно! -- воскликнула я. -- Я, кажется, весь день буду сидеть за лекциями, только бы поступить!" -- Он засмеялся: "Ну, не просидите, это невозможно. Повторяю, вы поступите во всеоружии". -- "Ну, какое это всеоружие! У меня нет никаких знаний". -- "Но за ними-то вы и идёте..."
Трудно передать то радостное настроение, которое овладело мною: мне вдруг показалось всё так хорошо, так весело! Вернувшись домой (с адресом!), я легла в постель и долго не могла сообразить, правда ли это было, или весь этот разговор -- сон. А на душе было так светло, как никогда. Точно крылья выросли. Я опять начала надеяться...
9 декабря.
<...> Отчуждение матери от нас, её дочерей, дошло до крайности, -- мы редко встречаемся, не говорим с ней ни слова.
Ещё более: недавно она пришла ко мне: "Вот вы жалуетесь на меня, что я не говорю вам ничего; есть жених, получает 160 рублей в месяц, ищет невесту; не хочешь ли выйти замуж?" Я молча указала маме на дверь комнаты братьев, которые слышали все её слова, но она как будто не видела моего жеста и продолжала ещё громче: "Получает 160 рублей... мне хвалили его..." Я встала, и тихо, чтобы не слыхали дети, сказала: "Прошу раз навсегда не говорить мне ничего подобного. Дайте мне лучше разрешение поступить на курсы". Этого было достаточно, чтобы мама ушла, и её изящная, девически-стройная фигура с красивым тонким лицом исчезла за дверью. Через несколько минут ко мне вошла младшая сестра. -- "Сейчас мама сказала мне: Лиза не хочет идти замуж, не хочешь ли ты? Я, разумеется, ответила, что не желаю, и хочу учиться". Этого достаточно, чтобы понять, до чего дошло пренебрежение матери к нам, молодым девушкам; не достаёт ещё одной последней ступеньки, и наша связь с нею порвётся. Да простит мне Бог, но я уже давно перестала любить мать, как должна бы любить и как любила в детстве. Теперь мы, можно сказать, круглые сироты. Отца у нас нет, мать существует для нас только фиктивно, но никак не нравственно. Что будет дальше? <...>
20 декабря.
Прочла "Исповедь" Руссо. Почти до конца читала её с большим интересом: весь тон этой книги, искренность признаний невольно трогает и увлекает; интерес ослабевает только в конце, когда Руссо наполняет страницы мелочными подробностями и рассуждениями о своих друзьях. Его подозрительность, его постоянная жалоба на изменяющих ему без причины друзей -- всё это придает книге, вначале такой занимательной, характер чего-то мелочного, недостойного великого человека. <...>
Руссо не лучше и не хуже многих -- с той только разницей, что он прямо признаёт за собой те вины и ошибки, которые всегда скрываются другими. <...>
