В семейном кругу вновь заговорили о курсах. Мама не только не даёт позволения, но прямо старается восстановить родных против меня всем, что может пустить в ход: слезами, притворством, отчаянием, любовью ко мне, дальностью расстояния, etc. Такие доводы производят влияние. Видя, что я отказываюсь от папирос, предложенных дядей, меня серьёзно и не без колкости спросили: "А как же будешь там-то, на курсах? ведь все курсистки курят"... Я могла только улыбнуться: "Далеко не все", -- сказала я, едва удерживаясь от смеха. Но... мне не поверили, и в дальнейшем говорили со мной мало и пренебрежительно. Дядя же, добрый и милый дядя, который нас так любит и обращается как с маленькими девочками,-- усадил нас около себя и прямо заявил: "Ну, вот; посижу с вами теперь, пока вы ещё не уехали на курсы, пока вы ещё хорошие девочки"... Совершенно тронутая слезами мамы, бабушка растерянно повторяла: -- "Уж очень далеко уедешь, Лиза; ну на что тебе эти курсы?.."
Ах, тяжело; вижу, что без борьбы не выйду я из моего болота. Предрассудки -- такая глухая стена, которую необходимо не разбирать, а прямо ломать силою, чтобы скорее увидеть свет... <...>
19 января.
Обе сестры П-вы в высшей степени симпатичные девушки. Младшая, Маня, учится на курсах; она сообщила нужные сведения о них и обещала узнать, могут ли принять меня без разрешения родителей, ввиду того, что в августе я буду совершеннолетняя. Таким образом, моя судьба, так сказать, висит теперь на волоске -- от ответа Мани зависит всё; потому что разрешения мама по доброй воле не даст никогда: она играет комедию, обещая подписать бумагу, и, как ловкая актриса, переходит тотчас же на драматическую роль, -- слёзы и отчаяние при виде пера и чернил. Да простит мне Бог, но ведь это, в сущности, притворство, нервный каприз неврастеника, который заставляет приносить в жертву своему произволу жизнь других... <...>
23 января.
Я так устала, так устала, что даже равнодушно отношусь к моей собственной судьбе; а между тем, в ближайшие дни должна ожидать её решения. Но меня это даже и не интересует, точно дело касается постороннего лица, а не меня...
Недавно мне приснилось, что я умираю: кто-то перерезал мне жилу на ноге, -- это была моя казнь, -- кровь полилась; я упала на колени, закрыла лицо руками, и повторяла только: "Господи, помилуй меня!" Я чувствовала, что с каждой минутой теряю более и более силы, как вместе с кровью, которая лилась ручьём, жизнь мало-помалу исчезала. В глазах пошли зеленые круги, я зашаталась... "Это конец", -- промелькнула у меня последняя, неясная мысль; всё кругом померкло, и я полетела в тёмную бездну... Я в ужасе проснулась: о, слава Богу, это только сон! Сколько раз снилось мне, что я умираю, но никогда ещё сон не был так жив и никогда наступление смерти не рисовалось так ясно. Отчего? -- Недавно я с увлечением прочла "Историю жирондистов" {Труд поэта и публициста Альфонса де Ламартина (1790--1869) "Historie des girondins" (1847); в русском переводе появился в 1871--1872 гг.}; описание последних дней жизни и смерти этого несчастного короля врезались в память: я живо воображала это время и старалась испытать в себе душевное состояние короля при известии об осуждении его на смерть в 24 часа. Под влиянием этих мыслей мне мог присниться такой сон.
31 января.
...Как женщина я не существую для мужчин; но и они как мужчины -- не существуют для меня. Я вижу в них только учителей, т. е. людей, которые знают больше меня, и знакомство с которыми может быть приятно и полезно, если я могу извлечь для себя какую-нибудь пользу. Но раз они не могут быть учителями, раз они не стоят гораздо выше меня -- тогда они для меня не существуют; я могу быть знакома с ними, но для меня они не представляют ни малейшего интереса. Я давно твёрдо убеждена в этом; последние дни только подтвердили мои мысли...
2 февраля.
