Очевидно, здесь было столько служащих, что трудно было добиться толку у кого бы то ни было. Я пошла в parloir сказать сиделке, что из клиники Шарко меня послали обратно. В это время высокий старик лет семидесяти, бедно, но чисто одетый, с гладко выбритым лицом, подошёл с визитной карточкой в руках.
-- Мсье Ленселе?
-- И вы к нему? Вот видите, барышня тоже ждёт. Он ещё не пришёл.
И заметив на моём лице явное нетерпение, -- повторила:
-- Сходите в клинику Шарко, быть может, он теперь там.
Я со стариком пошла туда. Опять тот же ответ... Такая прогулка из клиники Шарко в parloir и обратно надоела старику. Он устал ждать и ушёл. Я оставалась ещё с полчаса. Было половина одиннадцатого, столько потерянного времени, так устала, и всё напрасно! И эта румынка пишет, что он приходит к 9 часам утра! Как же! очевидно, и не думает являться ранее 11...
Неужели же ещё раз идти туда? А ведь надо... как же быть иначе?
И какое-то злобное горькое чувство шевелилось в душе. Нечто подобное должны переживать и бедняки, ожидающие очереди в приёмной богача, когда им вдруг говорят, что приёма сегодня не будет. Эх, жизнь, жизнь! И из-за чего же переносить такое унижение?
Всё из-за того, что нет сорока франков заплатить за визит на дом хорошему врачу, а идти к простому -- не к профессору -- не стоит.
Это такая упорная болезнь, я чувствую себя так плохо; разве только очень хороший врач может помочь мне...
20 декабря.
Вчера так голова болела, что пролежала целый день.
Сегодня уже не спешила; встала поздно, и в Сальпетриер пошла только к одиннадцати часам... Сиделка в parloir'e набросилась на меня с фамильярным упрёком: "А вы тогда только что ушли -- и пришел мсье Ленселе. Вы столько ждали, -- не хотели подождать ещё немного!"
Ещё немного! Да что же, эти люди воображают, что мы созданы для врачей, и если нам надо их видеть -- так хоть умри, дожидаясь?
Но я благоразумно воздержалась высказать эти мысли вслух и спросила только:
-- А теперь он здесь?
-- Да, мадмуазель... о, вот он как раз идёт сюда.
Она показала на двух мужчин, выходивших на двор, из которых один был в белом, а другой -- в чёрном пальто и шляпе.
Они прошли мимо ворот и куда-то исчезли.
Ну вот он и ушёл, и опять неудача -- с отчаянием подумала я. <...>
В эту минуту двое мужчин опять показались на дворе.
-- Видите, вон тот, в белом -- это и есть мсье Ленселе, -- тыкала она пальцем по направлению к нему. Мне стало смешно и неловко: эта женщина обращалась со мной уж чересчур по-детски. <...>
-- Мсье, у меня письмо для вас, -- робко сказала я, опустив голову и подавая ему письмо.
-- Благодарю, мадмуазель, -- серьёзно сказал он, принимая письмо.
Это показалось мне излишней вежливостью. К чему? Ведь он должен был мне оказать услугу, и уж никак не ему надо было благодарить меня. <...>
Он подошёл к дверям клиники Шарко, заглянул в аудитории. Там никого не было. Лекция кончилась, и только стулья, стоявшие в разных направлениях, напоминали о том, что всего несколько минут тому назад она была полна весёлой, деятельной учащейся молодежью.
-- Войдите сюда, мадмуазель!
Большая комната, вся увешанная по стенам изображениями больных женщин в разных позах, с обнажёнными руками и плечами, с распущенными волосами, казалось, производила впечатление чего-то таинственного и страшного. Он указал мне стул около письменного стола и сел сам.
Я дрожала, не смея поднять глаз.
Обстановка комнаты давила меня.
-- Откуда вы? Давно приехали в Париж? Чем занимаетесь? Давно вы больны?
На всё это я могла ответить, так как язык был обыкновенный разговорный. Но когда вопросы перешли на чисто медицинскую почву, -- я понимала уже с трудом, о чём он спрашивает. Внимание напрягалось до последней степени, в виски стучало.
-- Сколько часов в день вы занимаетесь? -- спросил он, покончив с чисто медицинскими вопросами, на которые я отвечала отрицательно, так как у меня нет никаких болезней. Мне было страшно больно отвечать, что не могу совершенно заниматься умственным трудом. И одно мучительное опасение всегда приходило в голову
На такой вопрос -- петербургские знаменитости, снисходительно улыбаясь, как глупости больного ребёнка, -- всегда отвечали: "вот фантазия! да это у вас просто переутомление... отдохните недельки две-три в деревне -- и всё пройдёт..." Но, если такое состояние делает из меня ни к чему непригодное существо... -- та же мысль инстинктивно пришла в голову, и я высказала её вслух.
-- Ну, за это вам вовсе нечего опасаться, -- отвечал он тоном, не допускавшим никакого возражения. -- Видите ли, жизнь в Париже слишком сложна, сюда надо приезжать уже вполне сложившимся человеком, лет 25-28.
-- Но мне уже двадцать пять лет.
-- Вам невозможно дать эти годы! -- сказал он с самым искренним удивлением.
Мне было не до смеха, чтобы улыбнуться на это восклицание.
