Никогда человеческий гений не работал с такою силою, не охватывал столько сторон жизни, не проникал так глубоко во все её изгибы. Кажется, что человечество вышло из детства, из бессознательного грубого состояния дикаря, и вступает в новый век юношей, при полном биении всех своих жизненных сил. Юноша не сознает вполне, что ему надо делать, но в его сознании нет уже той живости, дикости, зверских инстинктов, которые так сильны в детском возрасте. Он стыдится этих порывов, и в нём развивается совесть, просыпаются нравственные вопросы. Мы вступаем в двадцатый век с Толстым и Ибсеном,-- пусть помнят наши потомки...
Через сто лет не только мы умрём, но и дети наши, которые рождаются теперь, на которых мы возлагаем столько надежд и упований.
Умрёт и моя племянница, о рождении которой недавно известила меня Валя и которую на пороге двадцатого века назвали Надеждой.
Не сказать ей слов "двадцать первый век". А между тем, мы живём и не думаем о смерти, и каждый раз она является для нас неожиданностью. Смерть -- это нечто чудовищное, страшное, но вечно новое, как любовь. Недаром людская фантазия так часто соединяет их вместе.
В любви творческая сила, потому что она создаёт будущее
Люди так часто изображают её аллегорическими фигурами, женщинами в разных позах. Я бы выбрала проще -- нарисовала бы толпу детей. В них будущее человечества, которое создаёт жизнь. Почему не избрать ребенка эмблемой будущего? Жизнь -- творчество, которое поддерживается надеждой...
И на пороге двадцатого века -- мысли летят к родине.
Увижу ль, о друзья, народ не угнетённый
И рабство, падшее по манию царя,
И над отечеством свободы просвещённой
Взойдёт ли наконец прекрасная заря? {*}
{* Из стихотворения А. Пушкина "Деревня".}
20 января.
<...> Пойду опять туда, в Сальпетриер, к одиннадцати часам. <...>
Большая палата была вся выкрашена голубовато-серой краской; белые постели, высокие, выше чем у нас, с отдернутыми занавесками -- были все заняты больными. У меня защемило сердце при виде этих несчастных женщин. Хорошенькие и некрасивые, молодые и старые -- но все лишенные разума -- они сидели, читали, вязали, тихо разговаривали, а некоторые просто лежали, неподвижно, тупо смотря в потолок.
Тихо и плавно двигаясь, точно неся осторожно на голове свой чёрный тюлевый чепчик с лентами, подошла ко мне надзирательница.
-- Подождите немного, мсье Ленселе сейчас придёт.
Я села у стола и развернула газету. Вся обстановка и вид этих несчастных угнетающе действовали на меня, и я не смела поднять глаз от газеты. И когда я решилась, наконец, посмотреть -- увидела, что надзирательница ходила с ним по палате.
Они медленно переходили от одной постели к другой; по мере того, как кончался обход и оба они приближались к столу у дверей, -- обрывки фраз явственно долетали до меня.
На первой от дверей кровати лежала пожилая женщина, которая, едва увидела его, горько заплакала и стала на что-то жаловаться.
Я прислушивалась напрасно. Ничего нельзя было расслышать сквозь рыдания. Он что-то сказал ей; больная отрицательно покачала головой и расплакалась ещё больше.
Мне вспомнилось, как Бабишева поражалась грубостью здешних врачей в госпиталях, -- и стало страшно: что, если он, выведенный из терпения этой бесконечной жалобой, -- вдруг резко и грубо оборвет её.
Но нет... женщина всё рыдала, а он всё стоял перед ней, тихо и ласково говоря ей что-то. <...>
Наконец, больная успокоилась, подняла голову, вытерла слёзы. <...>
Он сказал несколько слов надзирательнице и подошёл к столу.
Надзирательница положила на стол целую кипу каких-то листочков, и он быстро начал подписывать их один за другим.
-- Ну, теперь я к вашим услугам, -- сказал он, подписав последний листок. -- Пойдёмте за мной.
Мы вышли опять на тот же двор, где я встретила его в первый раз. Он пошёл было в ту же клинику Шарко, но скоро вернулся.
-- Эта комната занята. Пойдёмте в другую. <...>
Он заглянул туда: -- Здесь свободно. Войдите.
Кабинет -- немного темноватый -- был обставлен просто и уютно; топился камин, на нём мерно тикали чёрные часы. <...>
-- Вы ходите сюда на электризацию? Не хотите ли я дам письмо в госпиталь Брока. Это гораздо ближе к вам, и удобнее ходить...
-- Спасибо, мсье.
-- Н-да... Вы всё в том же состоянии! Не занимаетесь, не ходите на лекции?
-- Нет... Я совершенно не в состоянии работать... Я потеряла все свои умственные способности...
-- Ну, это вздор, -- с живостью перебил он меня тоном, не допускавшим возражения. -- Вы просто находитесь в угнетённом настроении... Вам надо выйти из этого состояния.
-- А так как я не могу, то... не надо жить...
-- Я ожидал, что вы это скажете. Вы, славянская раса, слишком чувствительны, мистичны, скажу даже -- иногда слишком экзальтированны. К чему думать о самоубийстве? Ведь вы вовсе не так безнадёжно больны. Вам надо справиться с собою -- и только. Чтобы жить в этом мире, надо иметь цель. Какая ваша цель?
