Было десять часов вечера. Улица-коридор кишела народом, точно муравейник. Все лавки были открыты и ярко освещены; пение, шум, музыка, крик, смех... И так везде в эту ночь, на всех улицах Парижа.
Какая разница между этой пестрой, шумной, весёлой рождественской ночью -- и нашей, в России! И мысль уносится далеко-далеко, и в воображении -- бесконечные снежные равнины моей родины, среди которых затерялись столицы, города и деревни.
Как хороши эти деревни при лунном свете, как фантастичны леса зимою! <...>
Чудная, таинственная, мистическая северная ночь!
Сколько в ней поэзии, сколько странной грусти... хочется отрешиться от себя самой, хочется уйти, улететь куда-то, -- и не знаешь куда... хочется уйти из этого мира, жить вне пространства, вне времени...
А здесь, здесь!..
Тоска ещё более сдавила сердце, когда среди крика и шума пробиралась я к себе в свою холодную, одинокую комнату. Что может быть прозаичнее встречи праздника в таком шуме и гвалте?..
Сегодня -- как оделась -- легла. Не вышла ни к завтраку, ни к обеду... Студенты-агрономы такие ограниченные малые, только и умеют говорить о своих репетициях да экзаменах. Так как я с ними не кокетничаю, то на меня они нуль внимания. Хозяйка опять пришла ко мне в комнату, утешает меня, как умеет. Добрая душа! Но помочь она мне вряд ли может. <...>
29 декабря. Встретилась сегодня с Бабишевой.
-- А-а, Дьяконова, пойдёмте к нам! -- и потащила к себе. <...>
Среди болтовни о всяких пустяках, о том, как она устроилась, как она начала ходить слушать лекции, в какие дни, -- она вспомнила, что я хотела идти к доктору.
-- Ну, что? как? где были?
-- В Сальпетриере. <...>
-- Ну, а что вам сказал врач?
Меня передернуло от внутренней боли.
Это так напомнило его приговор -- сознание своего безвыходного положения. И я как можно короче ответила: "ничего... сказал, что мне вредно жить одной... велел делать растирания -- тоже нельзя самой. Лекарства одни не помогут. Вот и всё".
Я говорила спокойным и ровным тоном.
Бабишева очень близорука, и в буквальном смысле слова дальше собственного носа ничего не видит. Она не могла рассмотреть ни выражения моего лица, ни скрытой иронии, которая звучала в моём голосе.
Дочь её в это время возилась со спиртовой лампочкой, приготовляла кофе.
-- Да? -- сказала Бабишева своим обычным добродушным тоном. -- Только как же вам это сделать-то? Здесь у вас никого нет. Ишь, какой! Лекарства одни не помогут, надо изменить условия жизни. А коли их нельзя изменить? Тогда постарайтесь так, чтобы одни лекарства помогли. Это вздор. Я никогда не поверю, чтобы обстановка могла так много значить. Ведь он вам и пилюли дал, и электрические ванны. Подумайте только! Э-лек-три-ческие ванны. Покажите-ка мне его рецепт... М-м-м... н-да, верно! Так вот и принимайте-ка их, -- берите ванны и растирания делайте -- сами. Конечно, неудобно, -- но что же делать? А что он про обстановку жизни вам говорит -- вздор это, голубчик мой; раз изменить её невозможно, так и не думайте лучше об этом...
И Бабишева, удобно развалясь в кресле, свернула и закурила новую папиросу.
-- Лялька, да что это ты сегодня с кофе долго возишься? или опять голова болит? опять вчера долго сидела? поди ляг, отдохни, а я уже сама тебе в комнату его принесу.
-- Ах, оставьте, мама, право! -- капризно возражала бледная Ляля.
-- Мне это надоело. И голова не болит, и легла я не поздно, всё сама сделаю. Сидите, не беспокойтесь, я сейчас кончу и вам подам.
Мать с дочерью соперничала во взаимных услугах и нежности.
Они читают много хороших книг, говорят умно и либерально о любви к народу, к рабочим, ко всем несчастным, униженным, оскорблённым.
Перед ними был несчастный человек, и, однако, ни мать, ни дочь не предложили мне и сотой доли своих услуг, не дали мне ни лепты участия, симпатии, которые так существенно нужны мне.
И я ушла, отказавшись от кофе, ушла из этих меблированных комнат, где отношения матери и дочери создали почти домашнюю семейную атмосферу и придали им уютность. Я ушла в холод декабрьской ночи в свою ужасную одинокую комнату.
31 декабря.
Ещё несколько часов, и человечество встретит Новый Век.
Когда подумаешь, какое море печатной и писаной бумаги оставит по этому поводу девятнадцатый век своему преемнику, -- перо падает из рук и не хочется писать. На всех углах земного шара люди ждут его, пишут, рассуждают, подводят итоги, пытаются заглянуть в тёмную даль не только "нового года", как они привыкли это делать, но и "нового века".
И есть отчего работать фантазии... Ведь ни один из предшествовавших веков не вступал в жизнь при такой интересной обстановке. Прогресс -- эти сто лет -- летел буквально на всех парах, и то, на что раньше требовались годы, десятки лет, в наш век делалось в месяцы и недели.
