Впрочем, неудивительно: ведь все французы – прирожденные стилисты и ораторы… Почерк элегантный, тонкий, ясный, мелкий – точно бисер. Как красива у него буква Д! так еще никто из моих корреспондентов не писал: маленькая палочка посредине и линия кругом идет таким красивым изгибом…
В душе поднималось какое-то чувство облегчения: он пишет, чтобы я пришла в госпиталь. Напишу ему, что приду в пятницу, а портрет Толстого можно и другой выписать из России.
Сегодня – предпоследний день для взноса платы за право учения. Пошла в университет. Давно я там не была. Пока нас, женщин, там очень мало: всего две – Кореневская одна на втором, да я одна на первом. Обе совершенно теряемся в толпе студентов. И как там скучно! Студенты-юристы, должно быть, во всех странах мира одинаковы; нигде, ни на одном другом факультете нет такого наплыва богатых, ограниченных и праздных буржуа. Французское студенчество не то, что русское: почти сплошь буржуазно. Все они хорошо одеты, получая от 150–200 фр. в месяц, – искренно считают себя небогатыми людьми. На первом курсе все мальчишки лет 17–20. Не посещая лекций – я и знакомств ни с кем не завела. Но перед экзаменами – это необходимо. Встретила сегодня Кореневскую, у которой есть знакомые с первого курса. Она обещала привести одного в субботу.
Сходя с лестницы вниз в столовую – я еще издали увидела на полочке для писем конверт с изящным почерком. Значит, от него.
Мадемуазель, – читала я, – я совершенно не хочу, чтобы вы выписывали из России другой портрет Толстого, я сохраню тот, что у меня есть, поврежденный, как будто бы он совершенно невредим.
Что касается медицинских книг, о которых вы меня спрашиваете: я бы хотел обсудить это, когда вы приедете, поскольку необходимо объяснить вам то, что в книге может оказаться неясным.
Не приходите вечером в пятницу, в тот день я не смогу задержаться в больнице.
Но если пожелаете, я могу подождать вас в субботу днем до 18:00.
Пожалуйста, поверьте, мадемуазель, в мои самые почтительные и преданные чувства.
Идти туда в субботу! но я не могу: придет Кореневская с французом. Досадно. Надо написать отказ.
Еще осенью один приезжий русский познакомил меня с своим приятелем химиком. Этот молодой человек очень добр, очень мил, но у нас, в сущности, мало общего. Он специалист, погруженный в свои колбы и реторты, и выразился как-то, когда прошел закон о женщинах-адвокатах: «Ну хорошо; только могут ли женщины-адвокаты быть хорошими матерями?» – «Ах, какое горе! – сострадательно ответила я ему в тон, – а могут ли быть мужчины-адвокаты хорошими отцами?» Он растерялся и не нашелся, что ответить.
Но все-таки он славный человек. И поэтому мы хоть и изредка, но видимся. Я еще не была у него по приезде и сегодня пошла.
Он давно собирался брать уроки немецкого языка в обмен на французский, и я не удивилась, когда встретила в его комнате студента-немца.
Он познакомил нас. Herrmann Карльсен – студент одного из бесчисленных германских университетов, не то Боннского, не то Берлинского.
– Мы собираемся ехать в Сен-Клу, погода такая хорошая. Не хотите ли – поедем вместе? – предложил Дриль.
Я согласилась. И пока он искал какие-то записные книжки, – я рассеянно взглянула на письменный стол. На нем лежал развернутый лист приложения к «Presse Médicale» – список всех парижских госпиталей, их врачей – интернов и экстернов.
Я взяла его, и глаза инстинктивно искали госпиталь Бусико. Господи, – какой большой лист! сколько фамилий! вот рубрика интернов – Cresson, Chifoliau, Heitz, Meuriot, Pécharmant… где ж он?
А, вот – внизу, в левом углу госпиталь Бусико, и там Lencelet! Какое красивое имя! Оно все состоит из мелких ласкающих звуков, самое красивое из всего списка… все остальные звучат как-то грубо в сравнении с ним. В самом деле: Pécharmant… Carrignes, или еще лучше: Bisch… даже смешно стало.
– Дайте мне, пожалуйста, этот лист… – попросила я Дриля.
– Зачем вам? – удивился он.
– А это для статистики. Мы с одной медичкой давно интересуемся – какой процент иностранцев между экстернами.
– С удовольствием, берите… мне, кстати, он больше не нужен, – согласился добрый Дриль.
А мне даже и совестно не было за свою ложь. И я, в благодарность, была как можно внимательнее и любезнее с ним и его немцем, рассказывала им разные разности, спорила – словом, развлекала их до самого Сен-Клу.
