– Ну так вот, там верное представление о любви… Вот что это такое, как я смотрю на нее – это мираж, обман и больше ничего, – сказала я с отчаянием, чувствуя, как вновь зашевелились в душе ужасные воспоминания о браке сестры…
– Если так… – примирительно возразил он.
Мне захотелось узнать, как он смотрит на брак.
– И потом – замужество! С человеком, который вдоволь пользовался молодостью; с таким еще рискуешь быть обманутой… А я этого не допускаю в браке…
– Я также.
– Выйдя замуж по вашим законам – женщина окончательно теряет права над своей личностью. Ее имущество принадлежит мужу. Это возмутительно, это несправедливо!
– А я нахожу, что вполне справедливо. Деньги заработаны не женщиной, – ее приданое дает ей отец – значит естественно, что она и не может ими распоряжаться, а муж.
Мне стало больно… Зачем он так говорит?
Я не выдержала и с упреком возразила:
– И не стыдно вам так рассуждать? Да разве можно насильно учреждать опеку над взрослым человеком? Вам важен не факт происхождения состояния, а в данном случае способность распоряжаться им. Неужели женщина, раз она замужем, должна быть на положении ребенка? У нас в России на этот счет гораздо справедливее: имущества мужа и жены раздельны…
– Я не знаю, как у вас, в России… но наша, французская женщина в среднем – стоит неизмеримо ниже мужчины… и она в настоящее время не может еще требовать правоспособности в браке. Посмотрите на наши лицеи – они пусты, туда отдают дочерей только чиновники.
О, зачем он так говорит! Ведь это же грубо, несправедливо, – узко, эгоистично.
И главное – он так говорит!
Но стрелка показывала без четверти десять. Надо было уходить. А он, очевидно, и не заметил, какое впечатление произвели на меня его слова. И, провожая до дверей, говорил:
– Все мы страдаем, более или менее… И единственное утешение – это делать добро. Творите добро, облегчайте страдания… Знаете ли, я пожил среди людей всех слоев общества, слышал самые разные мнения… и я стал ярым скептиком. Все повторяется в этом мире. И люди здесь – они всего лишь пыль!
Противоречит, подумала я. Если люди на земле – прах – то к чему же им делать добро?
– Но в таком случае жизнь теряет всякий смысл! – воскликнула я.
– А в чем ее смысл? – насмешливо-грустно спросил он.
– В том, чтобы идти к прогрессу… Цель жизни – добро…
– Как знать, что есть добро?
– Добро – это справедливость, – убежденно ответила я.
– Добро в утешении страждущих… – поддерживать своего ближнего – вот наша задача. А сами мы, люди, – слишком ничтожны… Не более чем пыль…
Мы стояли на крыльце. Теплая майская ночь спустилась над Парижем, и в ее тишине, среди наступившего безмолвия ночи, как-то особенно безотрадно прозвучали слова молодого скептика, точно подавляемого тяжестью собственного убеждения, что он – прах на земле…
Я опустила голову… и задумалась…
– Мне нужно идти, мадемуазель, – тихо сказал он.
– В самом деле! Извините, я вас задерживаю.
И, простившись с ним, потихоньку пошла по тротуару, не зная, на какой трамвай сесть. Было темно, и я забыла направление. На углу стояла группа в ожидании трамвая. Я присоединилась к ней.
Вскоре господин в пенсне и в цилиндре подошел ко мне.
– Добрый вечер, мадемуазель… Вы здесь дожидаетесь трамвая?
Это был он, уже переодетый. Я подумала: очевидно, он носит цилиндр, потому что знает, как это к нему идет.
– Я узнал вас по белой шляпе. Вы здесь дожидаетесь трамвая?
– Да.
– Это не ваш. Надо пройти дальше метров триста. Я вас провожу. Я еду в Mont-Rouge, к одному из своих друзей, который болен.
Он дождался, пока подошел мой трамвай, посадил меня и скрылся в темной пустынной улице… А я – поехала домой в каком-то странном настроении, которое поглощало меня всю…
И когда в пансионе madame Odobez сообщила мне, что приходили двое русских, которых я ждала, – мне это было уже безразлично…
Сегодня утром была в секретариате – вынимала жребий, когда сдавать экзамен. Вынула номер 1029-й.
– О, это на последнюю неделю! – сказал чиновник.
Сама не знаю почему, но я была довольна, что еще долго останусь в Париже… Увижусь с ним…
Написала ему сегодня письмо, что, если не получу ответа до 3 часов в пятницу, – значит он свободен и я приду вечером.
Я одевалась, чтобы идти в Бусико. Накануне принесли полутраурное серое платье; я сама придумала фасон – гладкий лиф с белой косынкой Marie-Antoinette. Я очень люблю этот жанр. Но насколько наши русские портнихи не умеют понимать идей заказчиц и исполнять их, – настолько здесь всякая последняя швея – художница. Теперь, в эту минуту, одеваться доставляло мне такое же наслаждение, как год тому назад – чтение Лаврентьевской летописи. Я любовалась своим отражением в зеркале, и сознание того, что я молода и хороша собой, – наполняло меня чем-то новым.
Как могла я прожить на свете столько лет – и не знать и не замечать своей внешности!
Я уже прикалывала шляпу, как в дверь постучалась наша madame Dorez…
