Оставшись одна, я с любопытством осмотрелась. Дверца зеркального шкафа была приотворена. Я заглянула туда: толстые книги в красивых переплетах стоят там… Ни вещей, ни платья – ничего! как странно… Туалетный стол – пустой. Чем больше вглядывалась я в обстановку комнаты, тем более она производила впечатление чего-то двойственного – точно она служила каким-то временным пребыванием. Письменный стол был буквально завален книгами на французском и немецком языках с массою рисунков… среди них валялась пачка запыленных визитных карточек. Я взяла и прочла: «Е. Lencelet. Interne en médecine des hôpitaux. 5, rue Brézin».
Так вот оно что! Значит, он живет не здесь, а где-то в городе.
Ящик письменного стола был не вполне задвинут: в нем лежала масса всяких бумажек, писем…
Я плотно задвинула ящик и рассеянно перелистывала толстый медицинский том. Из книги выпала закладка – узенький клочок бумаги, вырванный из тетради – как мне сначала показалось.
Я подняла его, чтобы вложить обратно на место, и вдруг нечаянно прочла: «…не застал дома…»
Письмо от женщины, – а-а!
И только тут заметила, что клочок бумаги был элегантной голубой узенькой карточкой с золотым обрезом, такой узкой и длинной формы, какой я еще не видала.
Так вот как…
Я вертела в руке бумажку. Взглянула еще раз… какой неразборчивый почерк! только и видно, что «pas trouvée chez moi», должно быть, извинение, что не застал ее дома. Вверху стояло число: 2 Février 1900…
Мне стало стыдно, что я нечаянно прочла хоть одну фразу из чужого письма. Но черт бы побрал эти модные бумажки, похожие скорее на клочки, чем на письма. Знай я, что это письмо, – никогда бы в руки не взяла. Хорош тоже и он – употребляет женские письма на закладки своих книг…
Я села у стола и взяла «Frau Sorge».
Как хорошо в этой уютной, светлой комнате! Уже одно то, что я в ней была, действовало на меня успокоительно. Я читала «Frau Sorge»; уже давно, и знаю, что в конце есть прелестная сказка. Но не успела начать ее, как вернулся Ленселе.
– Много прочли? Прошу прощения, мы сегодня поздно сели обедать.
Я подумала, что он мог бы и поторопиться, но часы обеда и завтрака священны для каждого француза, и сократить их нельзя. И из вежливости, вслух отвечала:
– Ничего страшного, мсье… Я скоро уйду…
– О, нет, я сейчас свободен, вы можете оставаться до десяти часов… Я обещал вам книгу, сейчас я ее вам дам.
Он вернулся через несколько минут с толстым томом.
– Я был в большом затруднении, у нас в библиотеке нет таких книг, – и притом я не знаю, в чем дело.
– Да я и сама не знаю. Воспитатель брата наотрез отказался сказать, чем был болен брат…
– Удивляюсь. Отчего он не мог сказать? вот предрассудки-то! – говорил он и сел напротив, перелистывая книгу. – Видите ли, я не знаю, вряд ли эта книга будет вам полезна. Вы ничего не поймете.
– О, нет, нет – пойму! ведь понимают же медички, – живо возразила я.
– Как хотите. Вот тут говорится о болезнях мужских половых органов, о влиянии этих заболеваний на нервную систему…
Он говорил, а я смотрела на него. Свет лампы ярко освещал его голову. Тонкие, правильные черты лица. Темные, изящные брови казались почти черными, и голубые глаза с длинными пушистыми ресницами смотрели серьезно и внимательно сквозь стекла пенсне. Черная бархатная шапочка интерна очень шла к нему. Это была красивая, изящная голова, какой я еще никогда не видала…
Я слушала и смотрела и переживала чудные минуты…
Человек, который сделал мне столько добра, – так хорош, так симпатичен… в эту минуту он мне казался совершенством, в котором так гармонично сливались красота души с красотой внешней; и это сознание доставляло такое глубокое, такое невыразимое наслаждение, что все существо мое, казалось, жило какою-то новою жизнью…
Да, немец был прав…
– Но вряд ли это даст вам что-нибудь. К тому же, если бы вы даже и узнали кое-что из этой книги, – все равно вы теперь от него далеко, все равно не можете ничего сделать. Сосредоточьте лучше свое внимание на том, что сейчас непосредственно важно для вас самих. Помните, что у вас впереди есть цель, которую вы должны достигнуть… Занимайтесь, готовьтесь к экзамену…
– Но я так устала… мне кажется, что я совершенно ни к чему не способна – памяти нет.
– Это вам только так кажется. Вы просто на время потеряли волю, а память восстановится опять, за это нечего бояться. Поддерживать в самой себе упадок духа, уныние – совершенно бесполезно, это убивает вас. Вы должны овладеть собой; помните, что вы – человек интеллигентный, что ваша работа может быть полезной для женщин.
Говори он так целую вечность – я все слушала бы… Слова его поддерживали, оживляли меня…
И я вспомнила его совет выйти замуж, и как в Москве представился случай, – и мне захотелось рассказать ему об этом.
– С вашей стороны вполне естественно было уехать, если молодой человек вам не нравился. Выходить замуж нужно не иначе, как по взаимной любви или симпатии!!
– По любви! Но я знаю, что такое любовь! Читали вы Шопенгауэра в «Мире как воля и представление», главу «Метафизика половой любви»?
– Да.
