Дневник. Том 1 полностью

симости лишь от его настроения, от его расположения духа.

Бывают солнечные дни, которые кажутся пасмурными, и пас

мурное небо, о котором вспоминаешь, как о самом ясном на

свете. Красота женщины зависит от любви, качество вина —

от того, когда и где вы его пьете, подают ли его в начале или в

конце обеда, после земляники или после сыра. <...>

Мы беседуем о будущем и о будущих сферах влияния на

ций. Какому народу принадлежит будущее? Наверное, Фран

ции, Парижу, который станет Римом XX века, ибо мы отмечены

чертами, присущими великим народам: мы, французы, народ

воинственный, любящий литературу и наделенный художест

венным чувством.

Вся разница между литературой 1830 года, представленной

Бальзаком, Гюго и т. д., и литературой 1860 года, представлен

ной всякими Ашарами, Фейе, Абу, состоит в том, что первая

поднимала публику до своего уровня, а вторая опускается до

уровня публики. < . . . >

Журналист не может быть таким же добросовестным в своей

статье, как писатель в своей книге. Всякий пишущий человек

склонен презирать публику, которая будет его читать завтра,

и уважать публику, которая будет его читать через год. < . . . >

Воскресенье, 29 июля.

<...> Одна за другой, как грибы после дождя, появляются

гнусные книжонки во вкусе Ригольбош, которые правительство

терпит, разрешает, одобряет, отнюдь не преследуя их авторов.

Судебное преследование оно приберегает лишь для таких лю

дей, как Флобер и как мы. Я только что прочел одну такую кни

жонку под названием «Милашки» *, где черным по белому

напечатано слово «ж...». Остальное можно себе представить!

Порнографическая литература вполне устраивает нашу визан

тийскую империю — ведь такая литература ей служит. Мне

вспомнился куплет, вставленный в пьесу г-на Моккара «Вечный

Жид», которую я недавно видел в театре Амбигю. Смысл его

17 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

257

заключался в том, что не надо больше заниматься политикой, а

надо веселиться, шутить и наслаждаться. Народы, как и львов,

укрощают посредством мастурбации. Я решительно не знаю, кто

сейчас больше занимает Париж — Ригольбош, Гарибальди или

Леотар *.

22 августа.

Бродя по Отейлю, мы встретили Эдуарда Делессера, кото

рого узнали по его фотографии в газете. Он рассказал нам о

своих фотографических снимках и об омнибусе, который он обо

рудовал под фотографическую мастерскую, чтобы ездить в про

винцию. В Витре его приняли за зубодера — успех, о котором

он давно мечтал. Он привел нам забавный ответ одного бретон

ского крестьянина, которого он уговаривал сфотографироваться.

«Но ведь вас от этого не убудет», — сказал Делессер. «Ну и не

прибудет!» — отрезал крестьянин.

Мы вместе с Гаварни побывали на Севрском заводе. Невоз

можно представить себе более ловкого фокусника, волшебника,

кудесника, чем этот рабочий, который у вас на глазах берет

комок каолина и, положив на гончарный круг, дает ему подни

маться, расти, опадать, обретать и утрачивать тысячи форм,

претерпевать тысячи метаморфоз, превращаясь во мгновение

ока в вазу, чашку, стакан или салатницу, и одним прикоснове

нием пальцев — он работает без всяких инструментов — за

ставляет появляться и распадаться, опять появляться и опять

распадаться рельефный орнамент. И, пожалуй, еще большее

восхищение охватывает вас, когда, наполнив жидким каолином

гипсовую форму чашки и выплеснув затем всю жидкость, он

протягивает вам форму, в которой вы видите чашку, скор

лупку, — ей остается только высохнуть.

Музей... Какой позор! Ни следа севрского фарфора, крест

ной матерью которого была г-жа де Помпадур, ни одной вещицы

из королевских голубых сервизов, ни одного хорошего образца

XVIII века, ничего унаследованного от предшествующих ману

фактур — Сен-Клу или Венсена! Не меньший позор — совре

менные севрские изделия. Это идеальный фарфор в представле

нии буржуа, нечто такое, что способно навсегда очернить фран

цузский вкус — тарелки с пейзажами и вазы с картинками в

какой-то дурацкой манере. Ничего непринужденного, невыму-

ченного, нарисованного легкой и тонкой кистью, как распадаю

щиеся букеты на саксонском и китайском фарфоре. Ни единого

самородка. Погибшее искусство. Надобно все перевернуть, все

создать сызнова на этом пришедшем в упадок заводе!

258

Милейший человек, который показывает нам все,— г-н Саль-

вет а, товарищ одного из нас по пансиону; и мы поблагодарили

бы его куда более горячо, если бы он не настоял на том, чтобы

мы побывали у него на квартире, где его жена варит варенье,

окруженная выводком детей, а на стенах висят в рамках, как

картины, дежарденовские репродукции работ Лепуатвена.

В убранстве буржуазной квартиры есть нечто такое, что делает

меня холодным как лед.

24 августа.

В воскресенье, когда мы обедали у Шарля Эдмона, Обрие

пригласил всех присутствующих пообедать сегодня у него.

И вот мы пришли — Флобер, Сен-Виктор, Шарль Эдмон, Га-

леви, Клоден и еще Готье.

Квартира на шестом этаже, на улице Тетбу. Спальня, задра

пированная ситцем, и гостиная, где лепной потолок работы Фо-

стен Бессона обтянут переливчатым шелком. Все это выглядит

так, словно комнаты декорировал Арсен Уссэ в сотрудничестве