тив заработной платы не менее трех франков в день, права на
труд, угрозы прогрессивного налога. Все это вместе образует
восхитительную канву комедии, где все время чувствуется тай
ная ущемленность этого человека.
И снова ирония судьбы: священники завладели его дочерью,
у которой не сходит с языка Сен-Жерменское предместье, где
она бывает, и архиепископ, сделавший ей визит после сбора по
жертвований в пользу немощных священников. Его зять по
стится по пятницам, когда приходит к тестю обедать, и тот вы
нужден следовать его примеру. А его сын учится в аристократи
ческом и клерикальном коллеже и не сегодня-завтра украсит
свою фамилию частицей «де» — де Врез, по настоянию отца, ко
торый никогда не прощал этого другим и который, смотря по
обстоятельствам, хвастается тем, что он сын рыночной торговки,
или тем, что ведет свою родословную с 1300 года.
Я никогда не видел такого деспота, как этот раскаявшийся
республиканец. Он деспотичен во всем — идет ли речь о взгля-
252
дах на религию, которые он почерпнул у Лукреция, у Курье и
в «Кратком обзоре культов» Дюпюи, или о том, что едят за сто
лом. Он предписывает материализм и любовь к сурепному
маслу. Его вкус — единственно мыслимый и должен быть на
шим вкусом. Так, он любит хлеб домашней выпечки и повто
ряет, вычитав это из какой-то статьи в «Науке для всех», что
«нет на свете лучшего хлеба, и надо быть лишенным здравою
смысла, чтобы покупать хлеб у булочника!» Точно так же об
стоит дело с сурепным маслом, которое превосходит прованское
(«Все это глупости! Если бы переменить этикетки...»); с теляти¬
ной, которая лучше всякого другого мяса, с рагу, которое го
раздо вкуснее жаркого, потому что его подают с подливкой и
потому что он его любит, с колясками без рессор, которым сле
дует отдавать предпочтение перед всеми другими, с сальными
свечами, которые лучше стеариновых, с картофельной водкой,
которая лучше коньяка... Этот человек по инстинкту и как лич
ного врага ненавидит роскошь и комфорт. Он с крестьянской
неприязнью относится ко всему прекрасному. Чувствует себя
хорошо только в низменной среде и убогой обстановке. Ему по
душе блуза, земляной пол, соломенные стулья, сыр с луком и
крутые яйца; он не любит, чтобы ему меняли тарелку за столом.
а из-за грелок устраивает такие сцены, что дрожит весь дом.
Обеды в сорок су, по его словам, лучшие в мире, а если вы ста
нете возражать, он подымет крик и замучит вас цитатами из
Брийя-Саварена *, за которым не поленится сходить.
Ибо для него то, что напечатано, неопровержимо. Он верит
книге, которая стоит у него на полке, и газете, которую он чи
тает. Эта вера в печатное слово, неспособность мыслить крити¬
чески — характерная черта провинциала.
Он всегда питал и питает еще теперь, когда он уже стар,
убелен сединой и нетвердо держится на ногах, изукрашенных
лиловыми венозными узлами, любострастное влечение к слу
жанке, прачке с красными руками, толстыми ногами, крепкой
грудью и лоснящейся,
к самке, в которой животное начало ничем не сковано и обна
жено. И его Дульсинея живет тут же, в доме. За едой он, с на
битым ртом, не спускает с нее глаз, то и дело встает с места,
чтобы проверить, не сидит ли она на кухне слишком близко к
слуге, и погружается в мрачное молчание, по-бычьи наклонив
голову, смотрит исподлобья и багровеет, терзаемый глухой рев
ностью, когда она, выполняя свои обязанности, оказывается по
близости от кого-нибудь из мужчин. Это его господствующая
253
страсть, и в ней причудливо совмещается последняя любовь
впавшего в детство старика, за которую он отчаянно цепляется,
и первая любовь пятнадцатилетнего лицеиста.
< . . . > Меня забавляет и вместе с тем приводит в отчаяние,
что главным средством урегулирования отношений между
людьми все еще остается война. <...>
Дочь моего кузена — образец ложной изысканности, изы
сканности, которая не проистекает из ума, душевных качеств
или внутреннего такта, а зиждется лишь на общественном поло
жении. Эта женщина неизменно придерживается того, что счи
тается хорошим тоном, того, что в кругу, подражающем выс
шему свету, называют
намеревается поручить воспитание своего сына духовному лицу
и вообще старается поступать так же, как другие, как те, кого
она ставит выше себя. Ей внушает ужас все, что считается не
подходящим для людей из хорошего общества, — кабачки, ложи
второго яруса, омнибусы и т. д.
Но в ней нет и следа той изысканности, которая исходит от
самих людей, а не сияет отраженным светом, ни следа врожден
ного аристократизма, который может быть присущ даже ме
щанке.
Что касается мужчин, то ее идеал — мужчина, который каж
дый день бреется, носит даже в деревне только шляпу, ни в
коем случае не фуражку, и одет так, точно сошел со страницы
модного журнала. Вот объяснение того успеха, которым хорошо
одетый мужчина обычно пользуется у женщин: все они сродни
моей племяннице.
Эта кукла как нельзя более типична для нашего времени.
Девицы черпают свой идеал отнюдь не из романов. Замужество,
которое дало бы им собственный выезд, и мужчина, одеваю
