В лице и во всем облике этого коренастого, брюхатого, как
Силен, человека, ковыляющего на своих коротких ногах, —
верно, он страдает расширением вен, — даже в его узловатых
руках с обгрызенными ногтями есть что-то от животного, более
того, от самых разных животных — от кабана, от гориллы, от
кошки.
И так же, как во внешности, в натуре его смешаны всякого
рода отвратительные и низменные черты. В нем есть нечто от
людоеда, от монаха из книги Рабле, от нотариуса, попавшего на
каторгу за подделку документов, от сатира и от Тартюфа. Он
так и пышет фарнезианскими вожделениями * и снедаем тай
ными страстями.
Этот человек — редкий случай! — безобразен и порочен
весь без изъятия. Его дурные стороны не имеют оборотной хоро
шей стороны. Он одновременно вспыльчив и злопамятен. При
падки безрассудного гнева и необузданная, бешеная раздражи
тельность не мешают ему быть комедиантом. Эгоизм не при
крывается никакой внешней общительностью, а дурная голова
не дает сердцу никаких преимуществ.
Он никого на свете не любит, кроме себя самого. Прикиды
ваясь, что любит свою жену, он разыгрывает смехотворные ко
медии ревности. Чтобы доказать, что он любит свою дочь, он
250
при посторонних берет ее на колени и тискает, а чтобы осви
детельствовать, что обожает сына, он потребовал, чтобы тот
начинал свои письма таким обращением: «Дорогой отец, мой
лучший друг».
Он жесток и глумлив. С женой он обращается, как с поду
шечкой для булавок, — каждый божий день тычет грубости и
нудные оскорбительные попреки. Когда жена выходила его
больного, целую неделю не смыкая глаз, так что у нее даже ноги
опухли, он сказал ей: «Ты не прогадала, сохранив мужа, за ко
торым ты как за каменной стеной». И это расположение духа
его никогда не покидает — по всему дому разносятся его брюз
жание и брань, даже при родственнике, который пришел его
навестить, даже когда гость за столом.
Потом он переходит к грубому притворству, к лицемерному
самоуничижению, к покаяниям, стараясь растрогать и умилить,
прося прощения, жалуясь на недуги, которых у него нет; а
когда он чувствует, что заврался, он пытается обезоружить
жену разговорами о своей близкой смерти и гнусным заискива
нием.
Когда он был ребенком, отец привязывал его к кровати и
порол
сердечная женщина, не выказывала ему никакой нежности. Он
был лишен материнской заботы и ласки. Его единственным ру
ководителем и духовным отцом стал бывший священник, женив
шийся во время террора на монахине, нечто вроде «Приврат
ника картезианцев» *. Этот человек сформировал его, а отец,
который в прошлом был присужден к тюремному заключению
за непристойное поведение во время какого-то шествия, укрепил
его в революционной вере и в свойственной буржуа ненависти
и зависти к сильным мира сего.
Девятнадцати лет он участвовал в заговорах и сидел в
тюрьме, этом «питомнике патриотов», как он говорил. Он осви
стал проповедь в церкви Пти-Пер *. Он нахлобучил на голову
шляпу, когда герцогиня Ангулемская проезжала в карете. Он
был франкмасоном, карбонарием, членом общества «Помоги
себе сам, и небо тебе поможет» *. В своей студенческой комнате
он держал ружья и патроны. Он кидал печеными яблоками в
карлиста Портеса и поклялся в ненависти к тиранам. Он сби
вал с ног полицейских, так что те летели вверх тормашками. Он
был арестован в годовщину смерти Лаллемана. Побывал в Кон-
сьержери и в Форс. Его едва не приговорили к смертной казни
за участие в Ларошельском заговоре *.
У других такие подвиги объясняются заблуждениями, у него
251
же завистью: он сам мне признался в этом однажды вечером,
разоткровенничавшись за стаканом вина. Он завидовал владель
цам замков, завидовал знати... А теперь — о, ирония судьбы! —
этот карбонарий, этот республиканец, — впрочем, только не по
части кошелька, — перед лицом социализма возвращается
вспять в своих взглядах, которые у него никогда не были убеж
дениями: теперь он чуть ли не призывает Генриха V, чтобы обе
зопасить свою собственность, чуть ли не признает, во имя сохра
нения земли за ее владельцем, необходимость и законность всего
того, на что он прежде нападал. И забавно видеть, какие столк
новения, какие битвы повсечасно происходят между его преж
ними инстинктами и страхом: «Ах, если бы я знал, я встал бы
на их сторону и получил бы хорошее место... Хотя, конечно, это
помешало бы мне заниматься моими землями...» Вот в нем про
буждается прежней человек, и он разражается тирадой против
иезуитов; потом наступает пауза, и, затянувшись сигаретой, он,
явно через силу, пускается в смехотворные рассуждения о том,
что нужно различать хороших и плохих священников; и
вдруг — восхваление епископа Труа: «Здесь его, видите ли, не
любят. А знаете почему? О, если бы он был иезуит, ханжа, если
бы он ходил к обедне...»
Тирады против крупных землевладельцев департамента, а
затем, опять-таки через силу, — признание, что нужна аристо
кратия. И непрестанное негодование против пролетариев, у ко
торых, как он видит, посеянные им и подобными ему людьми се
мена революционных идей дают все более пышные всходы, про
