ему на похороны. «Э, нет, — отвечает тот, — это мне не по кар
ману; простой мешок, больше мне ничего не нужно!» Он так
скуп, что готов экономить на собственном саване. Он боится,
как бы смерть не обошлась ему слишком дорого. Если бы он
мог, он продал бы, пожалуй, даже могильных червей. Он хочет
гнить задаром.
Бывают дни, когда небо кажется мне таким старым,
а звезды на нем — такими ветхими! Небосвод до того износился,
что уже видны все швы. Лазурь местами кажется наскоро под
новленной, на облаках мне чудятся заплатки. Солнце отжило
свое. Странный оттенок приобрели в смене веков эти декорации
вселенной, — все какое-то желтоватое, цвета мочи; небесная
эмаль поцарапана во многих местах — то следы шагов прошед
ших по ней столетий, следы подбитых гвоздями башмаков вре
мени. И бог представляется мне порою чем-то вроде директора
театра, который вот-вот прогорит: художник отказался делать
новое «небо», и ему приходится показывать зрителям старые-
престарые декорации, вытащенные со складов.
А ведь как, должно быть, он был великолепен когда-то,
этот балдахин, голубевший над брачным ложем наших праро
дителей — Адама и Евы! Небосвод был тогда таким новеньким,
таким сияющим! Звезды были еще совсем юными, а небесная
лазурь напоминала голубые глазки пятнадцатилетней девочки.
И было великое множество звезд, несметное число планет,
огненные эллипсы и параболы.
На днях прямо на улице, сидя в пыли, у придорожного
камня, какая-то женщина распеленала своего ребенка. Потоки
солнечного света хлынули ему на ножки. Его пятки сияли.
Казалось, солнце швырнуло к ногам младенца пригоршню ле-
2 3 *
355
пестков тех роз, что наполняли корзины ко дню праздника тела
Христова, и нежно щекочет его тельце цветами, сотканными из
света. Казалось, солнечный свет, в который окунается крошеч
ное существо, — это сама жизнь. Детские ножки двигались и
барахтались под солнечным лучом, словно возникая из небытия.
Иногда я думаю, что солнечные лучи — это души художни
ков. Тот луч, наверное, был душою Мурильо.
З А М Е Т К И О С В Е Т С К О М О Б Щ Е С Т В Е
Вчера под вечер моя племянница встретила на улице маль
чишку лет десяти, — он сидел на тумбе. Всю прошлую ночь он
провел на улице, целый день ничего не ел. Он из Мерэ. Матери
у него нет, мачеха бьет его. Он работал у Мартино, помогал
ему жечь уголь, но Мартино заболел, и его прогнали. Маль
чишку усадили на кухне перед тарелкой вареного мяса, в мгно
вение ока он съел целую ковригу хлеба, чуть не подавился —
пришлось дать ему скорей воды. Ел угрюмо, словно испуган
ный зверек, ни на кого не глядя. Скверная шапчонка нахлобу
чена на самые глаза; с трудом заставили его поднять голову.
Он крив на один глаз, на другом — бельмо... Ему велели пойти
на ферму Ра — первое время он сможет пасти гусей, и за это
его будут кормить, а потом уже ему станут платить жало
ванье. Пусть он сегодня переночует на постоялом дворе, а ут
ром придет сюда завтракать.
Сегодня вечером шел дождь; гуляя, я остановился покурить
под сводами рынка. Вдруг вижу какого-то мальчугана: он раз
влекается тем, что подбрасывает в воздух огромную грязную
фуражку, подобранную, как видно, где-нибудь на свалке. За
метив, что на него смотрят, он убежал и забился за торговой
стойкой, пытаясь спрятаться. Я подошел к нему: «Ведь это ты
вчера ужинал вечером вон в том доме?» Он не отвечает, делает
вид, что не слышит, голова низко опущена, козырек надвинут
на самые глаза. Потом отвечает: «Нет!» — таким правдивым
тоном, что я двигаюсь дальше. Делаю несколько шагов и снова
возвращаюсь.
— Ну-ка, погляди на меня, — говорю ему — и узнаю его
глаза. — Отчего же ты не пришел завтракать?
— Да так, забыл...
356
Он смотрит со страхом, он старается вывернуться, он уже
чувствует себя человеком, которому надо чего-то опасаться, от
кого-то прятаться, он уже заранее все готов отрицать, как будто
чует поблизости следователя.
Появляется тетушка Мартино:
— Да врет он все, — кто его бьет! Родители уверены, что он
у нас, а он, изволите видеть, вот уже два дня как шляется.
Хорош, нечего сказать! Нет, видно, не миновать тебе тюрьмы...
Ну, живо, собирайся, пошли в Мерэ. Я ведь думала уже, что
тебя полицейский зацапал.
Ребенок съежился, он словно окаменел.
— Ну, собирайся!
Двое чистеньких мальчиков, буржуазных сынков, розовых,
уже пузатых, пышущих здоровьем и глупостью, пялят свои ду
рацкие глаза на маленького отверженного, на его фуражку с
остатками козырька, на блузу, с рукава которой свисает выхва
ченный треугольником лоскут, на скрученный веревкой шей
ный платок в цветочках, похожих на раздавленных клопов, на
штаны, вымокшие до живота, слишком длинные, болтающиеся
вокруг его ног, словно пустые кишки. Вот он решается и мед
ленно встает. Затем, согнувшись над камнем в позе смиренной,
но в то же время полной затаенного протеста, словно придав¬
ленный тяжестью рока, ни на кого не глядя, не обращая внима
ния на детей, вылупивших на него глаза, какими-то по-змеи-
ному медленными и вместе с тем скованными движениями,
в которых сквозит покорность, лень, привычная нищета, ма¬
