жиста Лабержа «Вечер», которую можно видеть в Лувре, —
ветви деревьев, прорезающие ночную тень, и черные листья на
фоне бесконечно светлого и тихо угасающего неба... И у книг
есть своя колыбель...
Для меня самое отвратительное в нашей действительности,
противное до тошноты, — это ложь и отсутствие логики. Ста
рый режим был хоть последователен: богоустановленная
359
власть, божественное право, дворяне благородной крови — все
это как-то под стать одно другому. А ныне у нас — демократи
ческое правительство с богоизбранным императором во главе.
Культ одного человека, идолопоклонство перед ним, покоя
щееся на принципах 89-го года. Равенство, лобзающее сапоги
Цезаря! Нелепо и гадко!
Наиболее изысканное женское белье, свадебные сорочки для
невест, приносящих шестьсот тысяч франков приданого, изго
товляются в Клерво, в женской тюрьме. Вот вам изнанка са
мых красивых вещей на свете! Бывают минуты, когда кружева
кажутся мне сотканными из женских слез.
О чем бы ни шла речь — о книге или о человеке, — Сен-Вик-
тор всегда подхватит услышанное мнение и тут же разовьет
его, и притом великолепно, очень умно, своеобразно, с пора
жающей иногда точностью выражений. Он подбирает мысль и
бросает дальше, заставив заблестеть на солнце, — но мысль эта
всегда чужая.
Самыми великими поэтами, может быть, являются те, кото
рые остались неизданными. Написать произведение — значит,
может быть, уничтожить его замысел.
Ничто не может сравниться с провинцией по части неожи
данностей. Ни один роман не в состоянии соперничать с ней
в этом отношении. Здесь есть некая дама, жена жандармского
начальника, которая перекладывает в стихи все проповеди,
произносимые викарием.
Любопытное наблюдение: в старом обществе все законы
были не в пользу женщин, а между тем никогда женщина не
владычествовала так во всем и везде. Это наблюдение — ключ к
подлинной истории XVIII века, самый убедительный пример
того, как никчемны законы и как всесильны нравы.
Что такое XIX век? Истина во всех научных теориях, ложь
в практической жизни: всеобщее голосование, итальянский
вопрос и проч.
Французская академия, единственное учреждение, пере
жившее старый режим, сама роет себе могилу, отворачиваясь
от всего, в чем есть жизнь и молодость, венчая то, что никому
360
не известно, — неведомых поэтов, книги, которых никто не чи
тает, — поистине апофеоз засушенных плодов; похвалы удостоен
труд какой-то женщины о романе. Сплошные Луизы Коле! *
Академия становится чем-то вроде филиала «Академии цветоч
ных состязаний»! * <...>
История самоубийства при помощи угарного газа: на по
желтелом листе бумаги — белые следы слез. < . . . >
По ночам, особенно под утро, меня будит кашель Розы, чья
комната находится как раз над нашей, — мучительный, клоко
чущий кашель. Он прекращается на мгновение — и начинается
снова. Этот звук тотчас же отзывается у меня где-то в желудке
и потом словно горячей струей спускается вниз, куда-то к киш
кам, как это бывает при волнении. А когда кашель затихает,
начинается тревожное, нервное ожидание следующего при
ступа. Теперь уж беспокоят и раздражают сами минуты тиши
ны — когда прислушиваешься, ждешь, что вот-вот снова прон
зят ее эти надсадные звуки, — и нет тебе покоя. Даже когда не
слышишь их непосредственно, все равно каким-то внутренним
ухом, сердцем, словно предчувствуешь их и уже заранее болез
ненно вибрируешь в ожидании.
Болезнь мало-помалу совершает в нашей бедной Розе свою
страшную работу. Это медленное, постепенное умирание каких-
то почти нематериальных проявлений ее физического существа.
У нее нет уже прежних жестов, прежнего взгляда. У нее стало
другое лицо. Будто она постепенно освобождается от некоей
оболочки, одевающей всякого человека, от всех примет своей
личности. Человеческое существо может стать оголенным, как
дерево, с которого содрали кору. Болезнь обнажает его — и уже
очертания его неузнаваемы для тех, кто его любил, кому оно
дарило свою тень и свою ласку. Люди, которые нам дороги,
словно выцветают на наших глазах еще до того, как совсем
уходят из жизни. Неведомое уже овладевает ими, во всем их
облике что-то новое, что-то чужое, закостеневшее.
< . . . > Революция против касты и классов — какая чепуха!
Революции должны быть направлены против известных чело
веческих пороков: так, по-моему, была бы законной революция
361
против скупости. Скупость всегда значит — бесчеловечность.
Эта страсть антисоциальна по самой природе. <...>
Религия без сверхъестественного! Это напоминает мне объ
явление, которое печаталось последнее время в крупных газе
тах: «Вино без виноградного сока».
По мере того как я живу и наблюдаю, меня все больше охва
тывают чувство сострадания к человеку и гнев против
бога. < . . . >
Сегодня утром я жду доктора Симона, который скажет — бу
дет ли Роза жить. Жду звонка у дверей, — страшного звонка,
который возвестит, что сейчас будет объявлен приговор.
Конец: никакой надежды, все это лишь вопрос времени...
Болезнь развивается с ужасающей быстротой! Одно легкое уже
погибло, второе обречено.
