А после этого надо еще вернуться в комнату больной, успо
каивать ее улыбкой, уверять всем своим видом, что она выздо
ровеет. Нас охватывает нетерпеливое желание бежать из дому,
прочь от бедной женщины. Мы уходим, бродим по парижским
улицам. Наконец, усталые, заходим в какую-то кофейню, са
димся за столик, машинально разворачиваем свежий номер
«Иллюстрасьон», и первое, что бросается нам в глаза, — раз
гадка ребуса из предыдущего номера: «Против смерти нет ле
карств!»
Мы ставим банки на это несчастное тело, и оно предстает
нашим глазам в том страшном виде, в который привела его бо
лезнь, — высохшая шея, похожая на связку жил, худая спина
с выступающим позвоночником, как будто ровный ряд орехов
выпирает из мешка. Видна каждая косточка, суставы напоми
нают грубо завязанные узлы, кожа прилипла, как бумага, к ос
тову этого тела.
Какая пытка для нервов! У нас замирает сердце, дрожат
руки, когда мы, сунув зажженную бумагу в стеклянный ста
канчик, торопливо припечатываем его к этому жалкому телу,
к высохшей коже, так близко к самым костям... А бедняжка в
довершение нашей муки все время повторяет слова, от кото
рых у нас, здоровых людей, мороз проходит по коже: «Вот хо
рошо, вот хорошо-то!.. Теперь мне станет лучше!»
362
Все эти дни бродим по городу в каком-то отупении, оше
ломленные, охваченные глубоким отвращением ко всему; в моз
гу, на глазах — какая-то серая пелена; все потеряло для нас
краски; в уличной суете мы воспринимаем лишь движущиеся
ноги, вращающиеся колеса. Мы словно оцепенели — все впечат
ления приносят нам болезненное, чисто физическое ощу
щение холода. Все выглядит так мрачно. Сад, куда мы зашли,
показался нам садом при сумасшедшем доме. Даже играющие
дети похожи на говорящих кукол.
Наконец к ее мучительной болезни присоединилось еще вос
паление брюшины. Ужасающие боли в животе; она не может
двигаться, а из-за больных легких ей нельзя лежать ни на
спине, ни на левом боку. Так, значит, смерть — этого еще недо
статочно? Нужно еще страдание, жестокая пытка, неизбежен
еще последний акт этой неумолимой игры, финальные муче
ния человеческой плоти. Бывают моменты, когда маркиз де Сад
помогает постичь бога.
И все это несчастной приходится переносить, лежа в ка
морке для прислуги, где почти не бывает солнца, где нет воз
духа, где с трудом удается повернуть ее и где врач вынужден
класть свою шляпу на постель больной. Мы делали все, что
могли, но пришлось в конце концов внять уговорам врача и со
гласиться на больницу. Она не хотела, чтобы ее отправили к
Дюбуа, куда первоначально мы намеревались ее устроить. Лет
двадцать пять тому назад, когда она только поступила к нам,
ей случалось навещать в этой больнице кормилицу Эдмона,
которая там и умерла. И теперь эта больница неотделима для
нее от смерти. Я жду Симона, который обещал договориться с
больницей Ларибуазьер. Роза хорошо спала ночь, она готова
ехать, она даже повеселела. Мы, как могли, скрыли от нее
правду. Теперь она торопит нас, ей просто не терпится: там-то
она уж непременно выздоровеет! Наконец в два часа появляется
Симон: «Все устроено».
Носилок она не хочет: «Мне будет казаться, будто я уже
мертвая». Ей помогают одеться. Как только она встает с по
стели, все живое, что еще оставалось в ее лице, вдруг исчезает.
Лицо принимает землистый оттенок. Мы сводим ее вниз, в наши
комнаты. Сидя в столовой, она натягивает чулки — я вижу ее
ногу ниже колена, ногу чахоточной; бедные ее руки дрожат,
пальцы стучат друг о друга. Поденщица складывает ее вещи —
363
немного белья, оловянный прибор, чашку, стакан... Она обводит
столовую взглядом, как это делают больные, словно стараясь
вспомнить что-то важное. В стуке захлопнувшейся за ней двери
мне слышится прощание.
Ее сводят по лестнице, усаживают. Толстый швейцар весело
смеется, уверяя, что через полтора месяца она вернется совсем
здоровой. Она кивает головой и говорит, задыхаясь: «Да, да,
конечно».
Я еду с ней в фиакре. Она держится рукой за дверцу. Всю
дорогу я поддерживаю ее, подложив ей под спину подушку.
Она смотрит на мелькающие мимо дома и не произносит ни
слова...
Подъезжаем к больнице. Роза не дает мне вынести себя из
экипажа, нет, она сойдет сама. Сходит. «Вы можете дойти?» —
спрашивает швейцар, указывая на здание приемного покоя ша
гах в двадцати от нас. Она молча кивает головой и медленно
идет. Не знаю, откуда берет она силы.
И вот мы в приемном покое — большом зале, высоком, хо
лодном, строгом, очень чистом, со скамьями по стенам; посреди
зала стоят наготове носилки. Я усаживаю Розу в кресло с со
ломенным сиденьем возле стеклянного окошечка. Какой-то
молодой человек открывает его изнутри и начинает задавать
мне вопросы: имя больного, возраст и прочее. В течение чет
верти часа он покрывает мелким почерком с десяток листоч
ков, — на каждом сверху какая-то священная картинка. Когда
все это кончено, я поворачиваюсь к Розе, целую ее; больничный
служитель берет ее под руку с одной стороны, сиделка — с дру
гой... Дальше я уже ничего не видел...
Я бросился вон. Добежал до фиакра. Какой-то нервный ко
