писывается округлыми движениями этих ног, полных распут-
493
ной грации, этим телом, цинично ломающимся, издеваясь над
самим собою.
И над всем этим — резкий, безжалостный, словно электри
ческий, свет газовых рожков.
Шляпа из черного газа со множеством блесток. < . . . >
< . . . > Банвиль рассказал мне также об удивительном конт
ракте Дюма с Рафаэлем Феликсом, касающемся пьес Дюма, как
старых, так и еще не написанных. Дюма обязался изготовлять
столько-то актов в год и, в случае если он этого не выполнит,
предоставил Феликсу право заказывать их кому угодно и под
писывать именем Дюма!
По мере того как старишься, начинаешь чувствовать боль
шое презрение к книгам, к тому знанию людей, которое они
дают. Возьмите два равноценных ума. Предположим, что один
человек читает все книги всех времен и стран, а в то время,
пока первый читает, другой живет: насколько больше знает
о людях этот другой!
За столиком кофейни, на Севастопольском бульваре, —
Когда я смотрю на прохожих, меня больше всего поражает то,
сколько среди них должно быть трусов: как много проходит лю
дей со злобными лицами, а ведь они никогда не совершают
преступлений и даже не строят баррикад.
Сердце не родится вместе с человеком. Ребенок не знает,
что это такое. Это орган, которым человек обязан другим лю
дям. Ребенок — это только он сам, он видит только себя, любит
только себя и страдает только из-за себя. Это самый огромный,
самый невинный, самый ангелоподобный из эгоистов.
< . . . > Да, это правда, в нашем таланте есть болезненность,
и она имеет большое значение. Но эта болезненность, которая
сейчас не нравится и раздражает, когда-нибудь будет считаться
источником нашего обаяния и нашей силы. Болезнь обостряет
способность человека наблюдать, и он уподобляется фотогра
фической пластинке.
494
<...> Et moriens reminiscitur Argos 1. Вот как выразилась
вся сердечная боль древних, идея родины в самом общем
смысле, без всякого уточнения. А теперь нет ни одного ге
ниального или талантливого человека, от Гюго до последнего из
нас, который не заменил бы этого общего понятия какой-нибудь
подробностью. Это просто поразительно. Значит, коренное от
личие современной литературы состоит в замене общего част
ным — в этом все ее будущее.
<...> Читая Сен-Виктора, несмотря на весь его талант, ни
когда не думаешь о чем-либо лежащем за пределами им напи
санного. Его фразы наполняют уши и занимают ум, и это все.
На этих днях я написал директору Водевиля и просил его
принять нас с тем, чтобы мы прочли ему нашу пьесу «Ан-
риетту». Сегодня утром получаю письмо от Банвиля; он сооб
щает мне, что Тьерри, с которым мы незнакомы,— мы видели
его только один раз в жизни, — очень хотел бы прочесть ее, но
не в качестве директора театра, а в качестве нашего собрата
литератора. Пьесу эту совершенно невозможно поставить в его
театре — и мы не строим себе на этот счет никаких иллюзий, —
ведь первое действие так неуместно происходит на балу в
Опере, и выстрел из пистолета, служащий развязкой, раздается
на сцене, а это просто чудовищно.
Парадно одетые по случаю свадебного вечера нашего род
ственника, мы по пути заходим во Французский театр и подни
маемся в кабинет Тьерри, намереваясь сказать ему, что очень
сожалеем, но не стоит ему брать на себя скучный труд и чи
тать пьесу, которую невозможно поставить в его театре. Слу
житель говорит нам, что господин Тьерри сидит взаперти у
себя в кабинете и никого не принимает. «Сидит взаперти, как
сумасшедший», захотелось мне ответить служителю. Мы вышли
в довольно скверном настроении.
1 И умирая, вспоминали Аргос (
495
Получили письмо от Тьерри, — он приносит нам извинения
и просит не забывать дороги во Французский театр, которая
должна стать для нас привычной.
Сегодня заключение брачного контракта моего родственника
де N... Подъезжаем к мэрии, в безвкусной парадной карете, од
ной из этих свадебных карет, где машинально ищешь на полу
пуговицы от перчаток, натянутых на слишком широкие руки
жениха, и лепестки флердоранжа из букета невесты. В этой ка
рете неприятно пахнет праздником, поздравлениями, торжест
венными днями разряженных буржуа.
Пока мы стоим в ожидании у подъезда мэрии, напротив
св. Сульпиция, мимо нас, смеясь и шурша пышными юбками,
проходит очаровательная шлюха: из-под вуали, играющей во
круг ее розового лица, блестят будуарно-тротуарные глаза; из
волос выбился локон, словно кончик золотой повязки; она рас
пространяет вокруг себя запах мускуса, желание, яркий свет
своих ночей. В жизни, особенно в Париже, бывают такие
встречи, такие столкновения противоположностей.
Там, внизу, — мировой суд, где разбираются тяжбы шлюх с
их обойщиками; по такому же поводу, конечно, и эта направ
ляется туда. Сделав глазки моему белому галстуку, она исче
зает, смеясь. Воплощенное наслаждение, красота, прелесть ор
гий, изящество, беспутство, расточительность, пожирающая це
лые состояния.
А вот и противоположное: брак, приданое, хозяйство, эко
номия, будущая мать, жена и семейная жизнь.
