воды, падают одно за другим слова Тьерри, который говорит
нам, что Гот не пошел ему навстречу так, как он надеялся; что
Гот слишком связан с Лайа, которому чересчур уж благодарен
498
за свой успех в «Герцоге Иове»; * так как он только что сыграл
роль старика, то хочет теперь сыграть роль молодого, но в
пьесе своего автора, — все это Тьерри говорит доверительно и
осторожно, подобным вещам можно верить только наполовину,
и боишься того, что остается недосказанным. К концу нашего
визита он произносит такие фразы, которыми словно хочет смяг
чить отказ и утешить нас на тот случай, если пьеса не будет
принята, — упоминает о других пьесах, которые мы могли бы
еще написать.
Мы уходим от него молча, слегка обескураженные. Наша
мечта потускнела, и я чувствую, как во мне копится желчь, го
товая разлиться, мне становится не по себе, меня мутит, появ
ляется неприятное ощущение в желудке и тошнота.
Вечером, после обеда у Марсиля, когда он сует нам под нос
папки с портретами Лоуренса, в его темной манере, мы только
из вежливости удерживаемся, чтобы не закричать: «Спасибо!
Довольно!» Волнения нынешнего дня, волнения, которые пред
стоят нам завтра, утомляют нас, как сорокачасовое путешест
вие по железной дороге. Мы так устали, что готовы упасть
ничком, так устали, что даже не спим. Мы слышим, как бьет
шесть, семь, потом восемь и девять часов, и чувствуем ноющую
боль под ребрами.
И вот мы в этом кабинете, на красном бархатном диване,
у стола, покрытого зеленым сукном. Их десять, все они без
молвны и серьезны. На столе пюпитр, графин с водой и стакан,
а перед нами картина, изображающая смерть Тальма *.
Тьерри начинает читать. Он читает первый акт — бал в
Опере. Все смеются; то, что мы братья, вызывает симпатию,
доброжелательные взгляды. Он сразу же читает второй акт и
переходит к третьему. Мы в это время почти ни о чем не ду
маем; в глубине души у нас страх, который мы стараемся за
глушить и рассеять, прислушиваясь к своей пьесе, к ее словам,
к голосу читающего Тьерри. Слушатели теперь серьезны, зам
кнуты и безмолвны, — хочется пробить это молчание, выспро
сить, выманить у них ответ. Читка окончена.
Тьерри просит нас встать и отводит нас в свой кабинет. Мы
садимся. На окнах кабинета занавески из жатого муслина;
свет от них бледный, приглушенный, как в ванной. Смотрим на
обивку потолка — мифологический сюжет на белом фоне,—
словно призываем на помощь наш милый XVIII век. Потом, как
это бывает в минуты огромного волнения, начинаем с глубоким
32*
499
вниманием разглядывать все, наш взгляд скользит от кончика
носа терракотового бюста под стеклянным колпаком вниз,
до золоченого деревянного плинтуса. Минуты тянутся беско
нечно. Сквозь дверь — из двух дверей открыта только одна — мы
слышим шум голосов; среди них громче всех голос Гота, кото
рого мы боимся. Затем тихий металлический звук шариков,
один за другим падающих в цинковую урну.
Слышим, как открывается дверь. Наши глаза устремлены
на часы, показывающие 3 часа 35 минут. Я не вижу, как вхо
дит Тьерри. Но кто-то пожимает мне руку, и я слышу ласко
вый голос: «Ваша пьеса принята, и хорошо принята». Это
Тьерри. Он хочет поговорить с нами. Но через две минуты мы
просим у него разрешения убежать, вскакиваем в экипаж и
едем, предоставляя воздуху обвевать наши непокрытые головы.
Как хорошо быть счастливыми! < . . . >
Эжен Перейр говорил Пасси: «В восемнадцать — девят
надцать лет я был добрым, но я уже чувствую, что становлюсь
неумолимым эгоистом, потому что живу среди людей, думающих
только о себе, вижу сделки и вращаюсь в мире сделок. Теперь
я готов все и всех растоптать ради своей выгоды. Ужасно го
ворить такие вещи, но это так». < . . . >
Теперь в нашей жизни остался только один интерес: волне
ние, которое мы чувствуем, изучая правду. Без этого — скука
и пустота.
Конечно, мы стремились, насколько это возможно, гальва
низировать историю и гальванизировали ее при помощи
правды, более правдивой, чем у других, мы воссоздавали ее без
прикрас. Ну, а теперь мертвая правда нам больше ничего не
говорит! Мы чувствуем себя как человек, привыкший рисовать
с восковых фигурок, перед которым вдруг предстали живые
модели, или, вернее, сама жизнь, ее дышащее горячее нутро,
ее трепещущие кишки.
Едем завтракать в Трианон, целой компанией, вместе с
принцессой Матильдой. Странные вещи бывают в жизни. Когда
мы приезжали сюда искать следов Марии-Антуанетты, мы ни
как не думали, что в хижине, нарисованной для нее Гюбером
500
Робером, мы будем завтракать в обществе принцессы из дома
Наполеона.
Вечером. — К концу обеда, за десертом, принцесса всегда
переводит разговор на любовь, на рассуждения о любви, на лю
бовную казуистику, — так и нынче она попросила каждого
сказать, что он больше всего хотел бы получить на память от
женщины. Каждый назвал то, что он предпочел бы: один —
письмо, другой — туфельку или волосы, третий — цветок;
я сказал: ребенка, — за что меня чуть не выгнали вон.
Тут Амори Дюваль, улыбаясь глазами и смущенно моргая,
что с ним всегда бывает, когда он говорит о чем-либо подоб
