«Встаньте, идет господин мэр», — говорит нам служитель
мэрии в синей форме. Мы в большом зале с лепными украше
ниями, оклеенном ужасными обоями. Кресла, обитые потертым
лоснящимся бархатом, — трагические кресла. Гипсовый бюст
императора, поддерживаемый орлом, похожим на гуся. И ужас
ный мэр, мэр, который больше похож на нотариуса, — череп со
вершенно остроконечный, вид строгого священнодействующего
Прюдома, серьезный мэр из фарса в театре Пале-Рояль, наду
тый, как бука, и перетянутый своей трехцветной подпругой.
Я обвожу взглядом семью невесты: мать, братьев и самое
невесту. Ужас! Они стоят лесенкой, симметрично друг другу,
составляя как бы серию образцов идиотизма из книги Эски-
роля; * лица пересечены красными полосами, местами — багро
вые, местами мертвенно-бледные; огромный нос, глупый рот, на
дутые щеки, глаза расставлены слишком далеко, оттянуты к ви-
496
скам, как будто бог ударил этих людей кулаком в переносицу я
они от этого обалдели. И в глазах что-то страшное, какая-то
неподвижность и животная тупость. И эти черты становились
все заметнее, все безобразнее, передаваясь из поколения в по
коление, как в семье каких-то недоношенных клоунов, расслаб
ленных ублюдков, вплоть до самой невесты, которая бессмыс
ленно смотрит на зеленое сукно большого стола и на свое бу
дущее, как корова глядит на проходящий поезд. Наконец она
поставила свою подпись, — тут она покраснела, и у нее появи
лись какие-то признаки животной радости.
«Все», — сказал служитель мэрии в синей форме: слово,
вполне подходящее для завершения этой бездушной церемонии,
заключения брачного контракта, этой формальности американ
ского типа, которая привносит в законный брак дух Граждан
ского кодекса. Все! Сделка заключена. Мой кузен стал мужем
глупого чудовища, из идиотской семьи, идиотского происхож
дения; но зато шестьсот пятьдесят тысяч франков приданого...
Он сиял от радости!
У Маньи.
Долгая беседа об абстрактных понятиях пространства и вре
мени, безумная смена галлюцинаций и гипотез. В конце кон
цов я слышу голос Бертело. Он говорит:
— Так как всякое тело, всякое движение производит хими
ческое воздействие на органические тела, с которыми оно хоть
на секунду находилось в контакте, то, быть может, все, с тех
пор как существует мир, сохранилось в своего рода фотографи
ческих снимках. Быть может, это единственный след, остаю
щийся от того, что мы промелькнули в вечности. И наука так
прогрессирует, совершает такие чудеса, что кто знает, не про
явит ли она когда-нибудь портрет Александра на скале, куда
упала когда-то его тень?
Флобер, присутствовавший на генеральной репетиции «Свя
того Бертрана» *, говорит, что Османн — настоящий режис
сер Водевиля, он указывает всем место и командует на сцене,
вставляет в пьесу слова; а в пьесе Феваля, после слов: «Такие
облигации, как облигации парижского муниципалитета» — при
бавил: «Но ведь облигации муниципалитета приносят большой
доход!» Префект департамента Сены рекламирует себя в своих
пьесах! < . . . >
32
Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
497
В субботу мы отдали нашу пьесу во Французский театр,
нисколько не надеясь и даже не помышляя о том, что она будет
принята. Вчера Тьерри должен был вернуть нам ее. В ответ на
наше письмо он прислал ее нам сегодня утром с запиской, в
которой спрашивает нас, почему мы не предлагаем нашу пьесу
во Французский театр.
Сегодня вечером мы явились туда. Он говорит о нашей пьесе
так, как будто есть возможность ее поставить. Он соглашается
сам прочесть ее для актеров и ослепляет нас, заранее распреде
ляя роли среди самых крупных имен Французского театра:
это — г-жа Плесси, Викториа, Гот, Брессан, Делоне.
Мы выходим без ума от счастья, в опьянении спускаемся
по лестнице, переглядываясь, как воры, только что ограбившие
какой-нибудь дом. Целых два часа мы ощущаем бешеную ра
дость, какая редко выпадала нам в жизни.
Бедная, милая пьеса об Анриетте! В прошлом году она по
лучила позорный отказ в Водевиле, а теперь ее приняли и об
ласкали здесь, — она напоминает мне красавицу, которая вы
прашивала пять франков на тротуаре, а потом вдруг нашла по
кровителя, в первую же ночь давшего ей сто тысяч франков на
покупку мебели!
Мы выходим без ума от радости, опьяненные, нам хочется
ходить, двигаться, мы идем на Елисейские поля, держа шляпу
в руке, разгоряченные, словно люди, только что взорвавшие ка
кой-нибудь банк, идем, жестикулируя, как эпилептики, обсуж
дая свое счастье... Наконец-то! Неужели нашу пьесу при
няли? А вдруг до тех пор кто-нибудь умрет — император, или
Тьерри, или мы сами?
Сегодня утром, очень рано, звонок. Мы не стали открывать.
В десять часов мне приносят письмо, на которое просят ответа:
это по поводу читки нашей пьесы во Французской Комедии...
Уже! Назначено на послезавтра.
Бегу во Французский театр. Меня принимает г-н Гийяр, он
говорит, что Тьерри можно застать только днем, что вечером
он запирается и размышляет над постановкой моей пьесы.
Днем мы заходим к Тьерри; мы полны надежды, заранее все
обдумываем, планируем. И на все это, словно капли ледяной
