в таком месте, которое на следующий день ей уже не столь
удавалось.
33*
515
Эта театральная жизнь беспрерывно причиняет волнения!
Сегодня, когда всего уже, кажется, добились, Тьерри говорит
нам, что цензура возмущается нашей пьесой *, и, может быть,
это кончится запрещением. < . . . >
Читая Гюго, я замечаю, что существует разрыв, пропасть
между художником и публикой наших дней. В прежние века
такой человек, как Мольер, только выражал мысли своей пуб
лики. Он был с ней как бы на равной ноге. Сегодня великие
люди поднялись выше, а публика опустилась. < . . . >
< . . . > Главное в нас — желчь и нервы. Не хватает жара в
крови, от которого люди становятся деятельными; но, может
быть, именно этим и объясняется наша наблюдатель
ность. < . . . >
Захожу к Франсу. Какой-то господин, тоже зашедший в
лавку, слышит, как мы говорим о том, что все билеты на нашу
премьеру уже раскуплены. Он незнаком с нами, никогда не
читал ни слова из наших произведений. Но он говорит: «Зайду
в театр, может быть, удастся...» Вот что такое свет, и вот как
создается успех: погоня за тем, что уже недоступно! < . . . >
По мере того как приближается день, когда наша пьеса пой
дет во Французском театре, я начинаю думать, что, может быть,
и существует Провидение, вознаграждающее за постоянство
усилий и твердую волю.
Наконец-то глухая тревога, мучившая нас все эти дни, ис
чезла: цензура прислала в театр смешного человечка, цензора
Планте, который принес визу.
Нетерпенье всех этих дней уступило место полному и спо
койному удовлетворению, и нам не хочется, чтобы события раз
вивались дальше. Нам хотелось бы подольше оставаться в таком
положении. Нам почти жаль так скоро покончить с этой при¬
ятной приостановкой жизни во время репетиций, жаль этого
516
прелестного аромата удовлетворенной гордости, щекочущего
нам ноздри в удачные моменты нашей пьесы, в лучших местах
наших любимых тирад, когда каждый раз и все по-новому
ждешь привычного слова и уже бормочешь его заранее.
Сегодня репетиция в костюмах. Я вхожу в фойе и там вижу
порхающую и прелестную Розу Дидье в нашем костюме Бебе;
ее прекрасные черные глаза смотрят из-под белокурого парика,
а вокруг нее разлетается пышное облако муслина. Мне показа
лось, что все большие старые портреты этого строгого фойе,
все предки благородной Трагедии и степенной Комедии, Оро-
сманы в тюрбанах * и королевы с кинжалами, нахмурили брови
при виде этого бесенка с карнавального бала в Опере.
Вы глядите, слушаете, видите, как все эти люди ходят, го
ворят вашей прозой, движутся и живут в мире, созданном вами,
вы чувствуете, что эта сцена ваша, чувствуете, что все здесь
принадлежит вам: шум, суета, музыка, рабочие сцены, стати
сты, актеры — все, вплоть до пожарных, и вас охватывает ка
кая-то гордая радость оттого, что вы владеете всем этим.
Публика была очень своеобразная: прославленный Ворт со
своей женой — г-жа Плесси никогда не играет прежде, чем они
не посмотрят ее туалет, — а с ними целая толпа знакомых порт
них и портных.
С каждой репетицией пьеса производит все большее впечат
ление. Актеры сами себе удивляются и восхищаются друг дру
гом. Весь театр вместе с нами верит в огромный успех, все по
вторяют такую фразу: «Уже двадцать лет во Французском те
атре не было такой хорошей постановки и такой игры!»
Мы больше не ходим, не сидим спокойно. Все тело — как
в лихорадке, мы беспрерывно двигаем руками, у нас потреб
ность делать жесты. Такое состояние, как бывает у женщин:
при малейшем волнении на глаза навертываются слезы; почти
болезненная нервозность от радости. Хочется выкурить три си
гары подряд. Все кажется недостаточным.
Ночью хорошо спали. С утра завозим свои карточки крити
кам, заезжаем к Рокплану.
Он завтракает. Весь в красном, на ногах мокасины — выши
тые сапоги; похож не то на палача, не то на оджибуэя *. Гово
рит, что люди нашей профессии должны бороться с нервным
517
напряжением, что вот он только что съел два бифштекса, что
есть способ массировать себе желудок, ускорять пищеварение.
И когда мы делаем ему комплименты по поводу его здоровья, он
отвечает: «Ох, у всех что-нибудь да не в порядке... У меня тоже
есть свое больное место. По утрам я беспрерывно отхарки
ваюсь, это очищает мне горло на целый день...»
Оттуда мы едем навестить старого папашу Жанена; он те
перь уже не покидает своего швейцарского домика: подагра
превратила его в театрального критика, не выходящего из своей
комнаты. Он сказал мне, что его жена как раз одевается, чтобы
ехать в театр — смотреть нашу пьесу. Невольно, несмотря на
свирепый разнос «Литераторов», мы вспоминаем наш первый
визит к нему, когда он написал свою первую статью.
Наконец время подходит к обеду. Мы едем к Биньону и там
съедаем и выпиваем на двадцать шесть франков, как люди, у
которых впереди сто представлений их пьесы. Никакой тре
воги. Полная безмятежность и свобода мысли; уверенность в
том, что даже если публике и не совсем понравится наша пьеса,
