то играют ее все-таки замечательно и игра актеров все равно
обеспечит ей успех. Просим принести нам «Антракт» *, читаем
и перечитываем фамилии наших актеров. Потом курим сигары,
чувствуя вокруг себя этот Париж, где наши имена уже на устах
у многих, а завтра зазвучат повсюду; мы как бы вдыхаем пер
вый угар шумного успеха! Сцена! А на сцене мы! И мы вспо
минаем, как на ночном столике грошовых актрис мы иногда за
мечали кусочек бумаги с коротенькой ролью, и сердце у нас тре
петало.
Приезжаем в театр. Вокруг, кажется, довольно оживленно,
много движения. Мы, как победители, поднимаемся по той ле
стнице, по которой столько раз поднимались в смертельной тре
воге, вызванной самыми различными причинами. Днем мы
твердо решили: если к концу пьесы увидим, что восторг пуб
лики заходит слишком далеко, мы быстро улизнем, чтобы нас
с триумфом не потащили на сцену.
Девять часов. В табачной лавочке слышу, как рассказывают
какому-то актеру, что «Горация и Лидию» * освистали. Горят
уши. Пальто совсем лишнее.
Коридоры театра полны народа. Все разговаривают, как
будто в большом волнении. Мы ловим на лету слухи о том, что
вокруг пьесы начинается шум. «Такая очередь за билетами, —
сломали барьеры!» В фойе входит Гишар в костюме римлянина,
довольно обескураженный: его освистали в «Горации и Лидии».
В воздухе понемногу начинает пахнуть грозой. Мы спуска-
518
емся, заговариваем с нашими актерами. Гот, с какой-то стран
ной улыбкой, говорит нам о зрителях: «Они не очень-то ласко
вые!»
Мы подходим к дыре в занавесе, пытаемся разглядеть зал,
но видим только какое-то сияние, ярко освещенную толпу.
И вдруг слышим, что заиграла музыка. Поднятие занавеса, три
удара, возвещающих начало, — все эти торжественные моменты,
которых мы так ждали, прошли для нас совершенно незамечен
ными.
И мы изумлены, слыша чей-то свист *, затем еще и еще,
слыша бурю криков и отвечающий им ураган «браво».
Стоим в уголке за кулисами, среди масок *, прислонившись
к какой-то стойке. Я машинально смотрю на рукав, на голубой
шелковый рукав какой-то женщины в маскарадном костюме.
Мне кажется, что статисты, проходя мимо, глядят на нас с жа
лостью. А свистки продолжаются, потом раздаются аплоди
сменты.
Занавес опускается, мы выходим на воздух без пальто. Нам
жарко. Начинается второй акт. Свистки возобновляются с бе
шеной силой, кто-то подражает крикам животных, кто-то пере
дразнивает актеров. Освистывают все, вплоть до молчания
г-жи Плесси. И битва продолжается: с одной стороны — актеры
и масса публики в оркестре и в ложах, которая аплодирует, а
с другой — партер * и вся галерка, которая, крича, прерывая
актеров руганью, дурацкими шутками, старается добиться того,
чтобы опустили занавес.
«Да, немного шумно», — несколько раз говорит нам Гот. Тем
временем мы остаемся здесь, прислонившись к стойке, и все это
поражает нас в самое сердце; мы побледнели, мы нервничаем,
но все-таки стоим и слушаем, своим упорным присутствием за
ставляя актеров продолжать до конца.
Раздается выстрел из пистолета. Занавес падает при неи
стовых криках всего зала *. Проходит г-жа Плесси, разъярен
ная, как львица, бормоча ругательства по адресу этой публики,
оскорбившей ее. И, стоя за кулисами, мы в течение четверти
часа слышим, как бешеные крики не дают Готу возможности
произнести наше имя.
Мы проходим сквозь беснующуюся и орущую толпу, запол
няющую галереи Французского театра, и идем ужинать в «Зо
лотой дом» с Флобером, Буйе, Путье и д'Осмуа. Мы держимся
уверенно, несмотря на то что нервные спазмы сжимают нам
желудок и вызывают у нас тошноту, как только мы пытаемся
что-либо проглотить. Флобер не может удержаться и говорит
519
нам, что мы великолепны, и мы возвращаемся домой, чувствуя
такую бесконечную усталость, какой еще никогда не испыты
вали за всю свою жизнь, — как будто мы десять ночей подряд
провели за игрой в карты.
Главный клакер говорит мне, что со времени «Эрнани» и
«Бургграфов» * в театре не бывало подобного шума.
Обед у принцессы, которая вчера так много аплодировала,
что, когда вернулась домой, руки у нее горели; она страшно
возмущена свистками и понимает, что они относились гораздо
больше к ней самой, чем к пьесе.
Вечер провел со своей любовницей; она присутствовала на
вчерашнем спектакле и говорит, что утром не смела выйти на
улицу, ей казалось, что вся эта история написана у нее на
лице. < . . . >
Ожье удивляется, как это не могли восстановить спокойст
вие на премьере, удалив из зала человек десять — двенадцать.
На сегодняшнем представлении, так же как и на двух пре
дыдущих, актеры как будто хотят спросить нас, что означает
эта терпимость полиции по отношению к свистунам. После
спектакля Коклен рассказал мне, что сегодня, когда свистки
стали все заглушать, зрители из двух или трех лож первого
яруса собрались вместе и пошли к полицейскому комиссару,
говоря, что они заплатили за билеты, привезли сюда свои се
мейства и желают слушать пьесу. Полицейский комиссар от
ветил им: «На этот счет нет никаких распоряжений».
От всех этих беспрерывных волнений у нас сжимается желу
док, пропадает аппетит. Теперь мы ходим на спектакли с анг
