ный упадок. Достаточно назвать хотя бы скульптуру. < . . . >
Сегодня вечером я слышал за табльдотом, как капитаны тор
говых судов с негодованием говорили о мирном царствовании
Луи-Филиппа, — французские пушки в то время всегда салю
товали первыми. Правительствам еще больше, чем людям, не
обходимо создать о себе такое впечатление, что они способны
драться. <...>
Бальзак в совершенстве понял женщину-мать в «Беатрисе»,
в «Бедных родственниках». Для матери не существует мелочной
стыдливости. Они как святые или монахини; они перестают
быть женщинами. Как-то ко мне пришла одна мать; она хотела
узнать, где ее сын, и говорила, что пойдет искать его куда
угодно, — даже в публичный дом!
Ездили обедать к Флоберу в Круассе. Он самоотверженно
работает по четырнадцать часов в сутки. Это уже не работа,
это подвижничество. Принцесса написала ему о нас, по поводу
нашего предисловия: «Они сказали правду, а это преступле
ние!»
526
Я как бы нравственно разбит от того, что нами так много
занимались. В конце концов громкая известность производит
слишком громкий шум. Мечтаешь, чтобы вокруг стало тихо.
У Маньи.
Тэн утверждает, что все талантливые люди — порождение
своей среды *. Готье и мы утверждаем противное, то есть что
они — исключение. Где вы найдете корни экзотизма Шатобри
ана? Это ананас, выросший в казарме! Готье считает, что мозг
художника не претерпел никаких изменений со времен фарао
нов до наших дней. Что же касается буржуа, которых он назы
вает
нился...
Вот человек, который разъезжал по курортам следом за
г-жой де Солмс и на счет г-на де Поммерэ, человек, наделен
ный всеми низкими страстями, пороками свихнувшегося но
тариуса, человек, который надоел даже своему другу Жанену,
беспрерывно занимая у него в Спа по сорок су. Этот человек
добился места сенатского библиотекаря и должен был оставить
его из-за дуэли: пришлось таким способом защищать свою ре
путацию, сильно пострадавшую в связи с этим назначением.
Вот человек, который разыгрывал в Компьене лакейские пьесы-
«пословицы», за что выклянчил у императора пятьдесят тысяч
франков милостыни, а после этого просил еще тридцать тысяч,
готовый ползать на коленях и, как нищий, проливать слезы на
руки принцессы. Вот он, чистый, честный, великодушный, —
все рукоплещут ему, — он — триумфатор порядочности! *
А мы — о, ирония судьбы!..
< . . . > Мы испытываем известную гордость с примесью го
речи, наблюдая рядом с нашим грандиозным провалом гранди
озный успех «Семьи Бенуатон» *, нашумевшая оригинальность
которой — карикатура на нашу «Рене Мопрен». < . . . >
< . . . > ХIХ век — одновременно век Правды и век Брехни.
Никогда еще столько не лгали — и никогда так страстно не
искали истину. < . . . >
527
< . . . > Для нас сейчас ужасное время. Мнимая безнравствен
ность наших произведений вредит нам в глазах ханжеской
публики, а наша личная нравственность делает нас подозри
тельными для властей. < . . . >
Сейчас нет ни одного провинциального репортеришки, ко
торый не считал бы, что даже самый крошечный провинциаль
ный театр будет опозорен, если в нем пойдет «Анриетта Маре-
шаль».
< . . . > Великолепная фраза для комедии, фраза нашего
родственника: «В таком-то году мой отец умирает,
< . . . > Быть может, меньше глупостей говорят, чем печа
тают.
Со стороны драматурга неосторожно писать книгу, так как
она служит мерилом его литературных способностей. Я хорошо
понял это, когда сегодня Флобер читал мне «Роман одной жен
щины» *. Хуже знать самую элементарную грамоту стиля не
возможно.
Госпожа Санд приехала сегодня обедать к Маньи. Она си
дит рядом со мной, я вижу ее прелестное, красивое лицо, в ко
тором с возрастом все больше проявляется тип мулатки. Она
смущенно смотрит на всех и шепчет на ухо Флоберу: «Только
вас я здесь не стесняюсь!»
Она слушает, сама молчит, а когда читают одно из стихо
творений Гюго, проливает слезу на самом фальшиво-сентимен-
тальном месте. У нее удивительные, изящные, маленькие ручки,
почти скрытые кружевными манжетами. < . . . >
После обеда принцесса стала рассказывать нам историю с
отцовством Жирардена — она поражена этим и никак не может
прийти в себя.
Прежде всего он объявляет матери невесты, что не спосо
бен дать ее дочери полного счастья. Затем женится и едет пу-
528
тешествовать в Италию, где здание его брака так и остается
неувенчанным. Возвращение во Францию, совместная жизнь
с женой, и вдруг он говорит ей: «Не находите ли вы, что в доме,
где нет детей, чего-то не хватает?» И тут он приглашает к обеду
Дюма-сына — довольно прозрачное приглашение; так как Дюма
уклоняется от этого счастья, которому муж хотел способство
вать, жена стала искать в свою очередь и нашла человека, ко
торый стал отцом ее ребенка, ему-то Жирарден и сообщил по
телеграфу известие о смерти
Во всем этом столько простодушия, столько почти наивного
