По поводу «Эрнани».
Грустно думать, что автору нужно прожить еще сорок лет,
почти полвека, чтобы ему начали аплодировать так же бурно,
как его освистывали когда-то *.
564
Здесь утрачивается иллюзия, будто болезнь придает ка
кую-то изысканность. < . . . >
Директор курорта, Каллу, говорил мне, что здесь торгуют
стульями, на которых сидел император. Значит, есть люди, по
клоняющиеся той части его тела, где у него имеются геморрои
дальные шишки! А мы еще издеваемся над народами, покло
няющимися экскрементам Великого Ламы! < . . . >
Сегодня утром прочел, что умер Понсар. Он останется бес
смертным мерилом всей той симпатии, которую Франция пи
тает к посредственности, и всей ее зависти к гениям. Только
такое бессмертие может спасти его от забвения.
Молоденькая прачка на Алье: голые руки, светлое платье,
в виде украшения — бархатная лента в волосах; маленькие
круглые груди перекатываются, как два яблока; под платьем
угадывается тело, свободное, гибкое. Она напомнила мне одну
мою прежнюю любовницу в простонародном утреннем наряде.
Прелесть сна в том, что это смерть без сознания
смерти. < . . . >
Общество здесь так же уродливо, как и его фотографии.
Музыка в театре и на концерте меня не трогает. Она дохо
дит до меня только на свежем воздухе, когда она неожиданна,
случайна. < . . . >
Составить наш «Катехизис искусства» в виде афоризмов.
Десять страниц. Заставка — «Торс», совершеннейший образец,
Абсолют.
Я нахожу, что вокруг нас — среди наших знакомых, да и ве
зде — день ото дня уменьшается забота об имени в потомстве.
Для тех литераторов, которых я наблюдаю, литература, ка
жется, стала ныне только средством многое в жизни получать
слишком большого неуважения. Все реже и реже встречается
565
человек, художник, живущий только своим искусством. Мне из
вестны лишь трое таких: Флобер и мы с братом. <...>
Довольно любопытно, что никогда не бывало завещания в
пользу автора книги; ни один умирающий богач никогда не за
вещал своего имущества писателю. Если когда-нибудь автор и
был наследником своего читателя, то только в том случае, когда
читатель знал его, встречался с ним, — вернее, с телом, в кото
ром жил этот ум.
< . . . > Если бы умерли одновременно Иисус, Вашингтон, Со
крат и Спартак, газеты так не горевали бы: не стало Ламбера-
Тибуста! Говорят о памятнике, о колонне, о национальном тра
уре. Приводят примеры его божественной доброты, среди них —
случай, когда он узнал своего старого друга, хотя тот и опустился
до крайней нужды. Если всю жизнь он писал только бульвар
ные пьески, так это потому, что он был слишком скромен для
высоких притязаний на высокую литературу. А впрочем, как
знать? Вместе с ним умерло веселье Парижа; и во всех кофей
нях гарсоны утирают слезы уголком передника.
Сколько слез! И из-за кого? Бывший актеришка театра Бо
марше; * сердечный друг проституток, любовник на содержании
у Делион, шут гороховый на ужинах золотой молодежи, буль
варный и кулуарный Буаро *, дешевый водевилист, один из че
тырех соавторов, да что там говорить — Ламбер!
< . . . > В наше время газета начинает вытеснять книгу, а ли
тературный поденщик — настоящего литератора. Если никакая
сила не положит конец этому, если не прекратится дождь удо
вольствий и наград, падающий на автора статей, то скоро не
найдется ни одного пера, достаточно смелого и бескорыстного,
чтобы посвятить себя искусству, идеалу, неблагодарной книге:
на подлинного писателя станут смотреть как на курьезное яв
ление и как на идиота. < . . . >
Какая жалкая шлюха, одетая в костюм бродячей певицы!
Шляпа из белой и черной соломки, украшенная маком, черные
бархатные завязки, белый, вернее — почти белый воротник, ко
роткая коричневая кофточка, лиловая юбка в черную клетку,
подобранная над черной нижней юбкой. Гитара на ремне через
566
плечо. Лицо серое, как у бедняков, и болезненно-одутловатое.
Лицо без возраста. А какой голос! Сиплый, как ломающийся го
лос бездомного мальчишки. Она поет:
О чистой правде я пою,
Примите же во мне участье,
Явите доброту свою
Для той, чья жизнь — одно несчастье.
И она плюет на землю.
Швейцарский домик, как в оперетте или водевиле, — так и
кажется, что на его балконе, словно в театре, сейчас будут петь,
поднимая высокие бокалы с шампанским; сад, чуть побольше
столовой, окружен решеткой, увитой виноградом, и украшен
глиняными медальонами с портретами знаменитостей, работы
Каррье-Беллеза. Это домик директора курорта, Каллу. Дом, у
которого медная дверная ручка беспрерывно поворачивается,
дом, где всегда едят, музицируют, поют, куда по пути заезжают
все знаменитости, все певцы, молодые и старые: вчера здесь
были Лионне, сегодня — старик Тамбурини.
Интересный тип этот Каллу, современный администратор,
делец сегодняшнего дня, здешний барон Османн. У него в ру
ках все: воды, ванны, эксплуатация всех источников, казино,
театр, концерты, типография, газета, множество рабочих, от
каменщиков до картонажников, клеящих коробки для конфет, —
