У Гоге и его спутницы жизни лица гладкие, смиренные и
не внушающие доверия, — лица дьячков-перекупщиков.
И хозяева и гости скучают. Дождь. У Ньеверкерка заку
порка вены. Он играет в своей комнате с любителями карточной
игры. Принцесса позирует для портрета и не может двигаться.
Кажется, что жемчужины у нее на шее зевают, как створки ра
ковин, где они зародились. В углу обе принцессы Бонапарт *
делают вид, что читают.
Время от времени принцесса отпускает какую-нибудь во
пиющую бессмыслицу по поводу Рима. Такая уж странность у
этой неглупой женщины. Как собеседница она весьма незау
рядна, но, когда она спорит, у нее ум, доводы, гневные выпады
574
совсем как у вспыльчивого пятилетнего ребенка. В сущности,
она ненавидит папу потому, что ненавидит императрицу! *
Араго читает статью своего приятеля Вильмо о папстве,
одну из тех статей, которые издеваются над Ватиканом, упо
требляя выражения, достойные Пти-Лазари... * Два римских
князя, маленький Габриелли и толстый Примоли, не подают ни
какого признака собственного мнения о настоящем и будущем
их страны; сразу видно, что они — дети своей родины!
Понемногу наступает вечер. Дождь все не перестает. Эбер
вылизывает кисточкой жемчужины на портрете. Не знаем, что
делать, о чем говорить. Сеанс окончен. Переходим в соседнюю
гостиную. Принцесса ложится на ковер со своим маленьким
племянником, который чешет ей спину. И в этот час, когда на
висла угроза столь больших событий, когда назревают такие
перевороты, я вижу, до чего могут опуститься, из-за дождя или
бури, развлечения скучающего двора, мелкого или крупного.
Один художник придумал положить палку от метлы на два
стула, и некоторые из гостей, чтобы рассмешить принцессу,
если они свалятся, садятся на эту перекладину, уравновешивая
друг друга, и пытаются палочкой сбить четыре бумажных
рожка, насаженные на шишечки, украшающие спинки стульев.
Обедаем с Эбером у Филиппа.
Он говорит нам об одном своем римском ученике, молодом
скульпторе Баррасе, брате известного художника, которого
давно уже мучило непреодолимое желание поехать в Грецию,
чтобы написать по-гречески под каким-нибудь сделанным им
бюстом или статуей: и 1. Эбер недавно полу-
чил от него письмо, полное отчаяния; он пишет, что на родине
Фидия нет больше натурщиков, нет даже глины, и один скульп
тор, которого он наконец отыскал, сказал ему, что, если в Гре
ции кто-нибудь хочет создать произведение искусства, он едет
в Рим, а в Афинах теперь лепят только по картинкам.
Мы заговорили с ним о Гренобльском музее. Он рассказал
нам, что на его призвание повлиял не музей его родного города,
не великолепный Рубенс, а ручьи его родины, эти небольшие
ручьи, не шире стола, с очень быстрым течением, хотя вода ка-
1 В Афинах [такой-то] создал (
575
жется неподвижной, и только на сером дне, где пестреют жел
тые камушки, колышутся зеленые стебли всевозможных порос
лей. Эти нежные и гладкие тона под быстро текущей водой,
этот затонувший свет, эта прозрачность подводной жизни ручья,
под переливчатой глазурью, — глазурью, которую он сравнивал
с копаловой камедью, — все это было для него зеркалом, в кото
ром отражался его идеал.
Берлиоз его земляк. Дома их родителей стоят в горах совсем
близко друг от друга, один повыше, другой пониже. Они виде
лись еще сегодня утром, и Берлиоз рассказывал ему, что в две
надцать лет, у себя на родине, он был влюблен в двадцатилет
нюю девушку. Потом он много раз испытал любовь, жестокую,
романтическую, с надрывом, и все-таки в глубине души у него
брезжило глухое воспоминание об этой первой любви, кото
рое ожило в нем, когда он снова встретился в Лионе с той де
вушкой, ставшей уже семидесятичетырехлетней старухой.
А теперь он ей пишет, и письма его полны только воспомина
ниями о чувствах его двенадцатилетнего сердца, и он живет
только этим давно угасшим огнем.
Для людей вроде нас жизнь — это такая работа, такой труд,
такая занятость, что когда мы будем умирать, нам, наверно,
придется спросить себя: «Да разве я жил?»
< . . . > Признать талант у своих друзей еще труднее, чем
признать его у своих врагов. <...>
Весь ноябрь ведем адскую жизнь: публикуем книгу *, устраи
ваем квартиру, имеем дело со всевозможными ремесленниками,
приводим в порядок книжный шкаф, пишем головоломную ра
боту о мастерах виньетки, соблюдаем особый режим для каж
дого из нас и стараемся немного поправить свое здоровье...
В этом бренном мире мы должны были бы взять себе девиз:
А пока мы наделяем им героя нашей пьесы *.
Мы в Бар-на-Сене, в деревне и в кругу семьи, для разнооб
разия.
А там, в Париже, успех нашей «Манетты Саломон» в полном
разгаре.
576
В бульварных газетах вы сталкиваетесь с ненавистью та
кого низкого пошиба и с такою бездарной завистью, что прихо
дится чуть ли не смущаться, настолько лестны для вас подоб
ные нападки. < . . . > .
Мы любим эти перемены, это торжествующее утоление фи
