беспорядочный рассказ, повинующийся лишь приступам горя, —
грозный аргумент против трагедии.
Мари рассказывает нам, как она устроит все для своего
траура. Не знаю, доступна ли женщине скорбь, — я говорю о
самой подлинной и самой живой скорби, — к которой с первых
же мгновений не примешивались бы заботы о трауре. Мало на
свете несчастий, которые до того подавили бы женщину, чтобы
она не сказала вам: «Хорошо, что я не купила себе летнего
платья».
140
Видел в особняке Друо первую распродажу фотографий.
Наш век все окрашивает в черный цвет: фотография — это чер
ный фрак жизни. < . . . >
Прочли вчера в читальне выпады Барбе д'Оревильи —
«Пэи» * от 4 июня, — самые остервенелые из всех, какие нам
приходилось читать. В связи с «Интимными портретами» и «Софи
Арну» нас обзывают «сержантами Бертранами в литературе» *.
Одно это дает представление о наглости критики, которая уже
слегка действует нам на нервы. Г-н Барбе вообще не желает,
чтобы говорили о восемнадцатом веке, поскольку это век амо
ральный. Нельзя забывать, что г-н Барбе приверженец Импе
рии; нельзя забывать, что человек, преподающий нам уроки
нравственности, человек, адреса которого нет в «Пэи», дабы он
не попал в руки кредиторам, — это тот самый господин, который
рассказывает о совершенных им изнасилованиях людям, уви
денным второй раз в жизни: Гаварни подтвердит. Честь быть
оскорбленным оскорбителем Гюго *. < . . . >
Жюля снова мучает печень, и одно время мы опасались,
что желтуха повторится. Горе тому, кто в литературном мире
наделен нервной организацией. Если бы публика знала, какой
ценой достигается даже самая ничтожная известность, сколь
ким оскорблениям, ударам, наветам, недомоганиям духовным
и телесным постоянно подвергаются наши бедные механизмы, —
она, конечно, пожалела бы нас, вместо того чтобы нам зави
довать.
Гостим у дяди. — В деревне мы спасаемся от болезни, от
нервного возбуждения, хотим обрести хоть немного хладно
кровия.
Здесь происходят выборы *, или, скорее, комедия выборов...
В этом захолустном уголке Бри голосуют; на выборы идут семь
десят восемь крестьян, идут, словно телята на бойню. Печаль¬
ный симптом общественного упадка! Теперь во Франции даже
партий нет. Легитимисты, орлеанисты — все голосуют за Импе¬
ратора... Нет больше ни политических идеалов, ни убеждений...
Чтобы управлять Францией, достаточно только внушать страх!
Страх — вот чем в 1857 году стала отвага Франции! Страх пе-
141
ред бандитами и социалистами — вот она, движущая сила и
душа тридцати шести миллионов. Франция превратилась в
огромного Гарпагона, крепко вцепившегося в свои ренты и по
местья, готового снести преторианцев и Каракаллу, снести
любой позор, отлично его сознавая, — лишь бы спасти свой ко
шелек. Отечество — это теперь всего лишь перегруженный ди
лижанс, пассажиры которого, напуганные при проезде через
подозрительное ущелье, готовы продать душу жандармам... Ни
сословий, ни каст, только беспорядок и смятение, где сталки
ваются, сминая друг друга, словно две разбитые армии, только
два сорта людей: одни из них — ловкачи и смельчаки, жажду
щие добыть денег per fas et nefas 1, другие — порядочные люди,
желающие во что бы то ни стало сохранить свои.
Едем навестить деревенских соседей, людей милых, госте
приимных и приветливых — г-на и г-жу де Шарнасе. — Чем
дальше, тем больше мы устаем от утомительной светской ко
медии, которую разыгрываем из вежливости, без цели, без лич
ной заинтересованности, комедию, в которой все играют так
естественно, так непринужденно. Игра в любезность требует
физической
лостью. Маска улыбки давит на нас, стягивает нам губы, голову,
а потом и слова и мысли. Словесные штампы претят нам, и на
столько, что если уж мы пользуемся ими, то всегда с отвраще
нием и неудачно. Даже молча изображать на лице интерес
к шумной болтовне, у которой единственная цель — не исся
кать, скоро и это может вывести из терпения!
Кроме того, между нами и этим обществом — целый мир;
наша мысль живет своей особой жизнью, в сфере идей, над
обстоятельствами, и не умеет опускаться до практицизма зау
рядного мышления, которое целиком черпает себя в жизненной
прозе и повседневных происшествиях. Наша принадлежность
к тому кругу людей, который мы посещаем, сказывается в ма
нере говорить, в ношении лакированных ботинок, однако и в
этом кругу мы чувствуем себя чужаками, нам здесь так же не
по себе, как тем, кто внезапно заброшен в одну из французских
колоний, где только внешняя сторона жизни доступна нашему
пониманию, а душа — за сотни лье от нашей. < . . . >
Шарье до революции — пастух; кое-что скопив, а кое-что
подзаняв у себе подобных, заводит в Торси торговлю строи-
1 Правдой или неправдой (
142
тельным лесом, скупая его в огромном парке. Во время рево
люции приобретает замок — пятьдесят тысяч франков серебром
и ассигнациями. Продает решетки, свинец, железо за восемьде
сят тысяч франков. Затем продает на порубку лес, с возвра
щением земли по прошествии пяти лет, что приносит ему при
